– Лёш, продай гараж, – мать стояла у плиты, помешивала суп. – Аренда земли — восемь тысяч в год. Мотоцикл — на запчасти, там одного хрома на пять тысяч. Отец умер — гараж не нужен.
Год. Отца нет год. Дмитрий Сергеевич Сомов, слесарь, шестьдесят семь лет. Ушёл тихо — инфаркт, скорая, не довезли.
– Мам, гараж не продам, – ответил я. – Пока не продам.
– Зачем он тебе? Ты же на автобусе ездишь. Маршрут двадцать восьмой. Каждый день — туда и обратно. Двенадцать рейсов. Какой тебе мотоцикл?
Она была права. Мне сорок четыре. Я водитель автобуса. Каждый день одна дорога — из Пролетарского района до вокзала и обратно. Двенадцать раз. Руки — широкие ладони, правая грубее левой от руля. Мозоли — застарелые, не проходят.
Мотоциклы я не любил. Никогда. Отец — любил. Всю жизнь. «Урал» в гараже, куртка кожаная на гвозде — коричневая, потёртая на локтях. Запах — бензин и машинное масло. Это был запах отца. Я чувствовал его в детстве, когда отец приходил из гаража и обнимал — руки в масле, щека колючая.
Отец мечтал. Всю жизнь мечтал повторить маршрут. В восьмидесятом году, когда ему было двадцать два, он проехал на «Урале» от Тулы до Байкала. С другом, Колькой Жилиным, за три недели. Пять тысяч километров. И всю оставшуюся жизнь хотел проехать снова.
Не сложилось. Семья, работа, я родился. Потом — девяностые, завод, выживание. Потом — пенсия, здоровье. «Пап, какой Байкал, тебе шестьдесят семь» — я говорил год назад. Он молчал. Не спорил. Просто — молчал и ходил в гараж.
– Мам, – сказал я. – Мне нужно туда съездить. В гараж. Посмотреть.
– Что там смотреть? Ржавьё.
– Посмотрю.
Мать вздохнула. Помешала суп.
Вечером — Катя, жена, на кухне.
– Ты хочешь в гараж? – спросила спокойно.
– Хочу.
– Езжай. Посмотри, что там.
Тихо. Без вопросов, без «зачем», без «ну и что толку». Катя умела — молчать и ждать. За это я её и любил.
На следующий день я поехал.
Гараж. Железный, в ряду таких же, на окраине. Замок — амбарный, ключ висел на связке отца. Я его не трогал год.
Открыл. Петли заскрипели. Запах — бензин, масло, холодный бетон. Запах отца. Год прошёл, а пахнет так, будто он вышел минуту назад.
Мотоцикл стоял в центре, под чехлом. Брезентовым, зелёным, армейским. Я стянул.
«Урал». Зелёный, с белой полосой, хромированные трубы, колёса с грязевой резиной. Чистый. Отец обслуживал его до последнего. Масло менял, свечи проверял, хром натирал. Мотоцикл блестел — как новый. Семьдесят восьмого года выпуска, сорок восемь лет — а блестел.
На стене — куртка. Кожаная, коричневая, на гвозде. Я подошёл, тронул рукав. Кожа — мягкая, потёртая, на левом локте — заплатка, аккуратная, отцовская. Он сам зашивал.
На верстаке — порядок. Инструменты разложены, каждый — на своём месте. Отвёртки по размеру, ключи — в ряд. И — карта. Сложенная вчетверо, потёртая по сгибам. Автомобильная, масштаб 1:2 500 000.
Я развернул.
Маршрут. Красным маркером — линия от Тулы на восток. Тула — Рязань — Пенза — Самара — Уфа — Екатеринбург — Тюмень — Омск — Новосибирск — Красноярск — Иркутск — Байкал. Пять тысяч километров.
На каждом повороте — точка. У каждой точки — имя и адрес, написанные отцовским почерком — мелким, аккуратным, слесарским.
«Самара — Жилин Н.П., ул. Стара-Загора, 14/2».
«Уфа — Гарипов Р.А., ул. Ленина, 88».
«Новосибирск — Катя Зайцева, ул. Мичурина, 3, кв. 7».
И так — одиннадцать точек. Одиннадцать имён. Одиннадцать адресов.
Рядом с картой — тетрадь. Общая, в клетку. Отцовский почерк. Я открыл.
«1980. Маршрут Тула — Байкал. 22 дня. С Колькой Жилиным. Записки для тех, кого встретил».
Дальше — страница за страницей. Каждый человек — имя, описание, история встречи. «Самара. Колька. Друг. Вместе чинили мотоцикл под дождём, три часа. Мокрые до нитки. Пили чай из термоса, сидя на обочине. Обещал вернуться».
«Уфа. Рашид. Подвозил нас на грузовике, когда у Кольки спустило колесо. Добрый. Смеялся громко. Адрес дал — звал в гости».
Я листал. Одиннадцать историй. Одиннадцать людей. Отец встретил их в восьмидесятом — и запомнил. На сорок шесть лет.
Последняя точка — на берегу Байкала. Без имени. Без адреса. Только одно слово, красным маркером, крупно: «Я».
Я сел на мотоцикл. Ключ — в замке зажигания, отец всегда оставлял. Повернул. Мотор чихнул. Ещё раз. И — завёлся. С третьего — ровно, тяжело, как сердце. Вибрация пошла по рукам, по ногам, по спине. Мотоцикл живой. Отец держал его готовым. Для себя. А получилось — для меня.
Потёр затылок. Привычка — когда принимаю решение.
Поеду.
Заглушил. Вышел из гаража. Позвонил Кате.
– Кать, я возьму отпуск. Две недели. Мне нужно проехать маршрут отца.
Она помолчала.
– На мотоцикле?
– На мотоцикле.
– Лёш, ты не ездил на мотоцикле ни разу.
– Я водитель. Руль — он везде руль. Разберусь.
Она помолчала ещё.
– Поезжай, – сказала. – Только звони каждый вечер.
Димка пришёл в гараж в тот же день. Четырнадцать лет, рюкзак, кроссовки.
– Пап, это дедов?
– Дедов.
– Красивый.
Я показал карту. Димка водил пальцем по маршруту.
– Тула — Самара — Екатеринбург — Новосибирск — Иркутск — Байкал. Далеко.
– Далеко, Дим.
– А я?
– Когда подрастёшь.
Он кивнул. Серьёзно. По-мужски.
В мае я выехал.
Куртку отцовскую надел не сразу. Два дня она лежала в коляске, в свёрнутом виде. Я ехал в своей — синтетической, мотоциклетной, купленной на рынке за три тысячи. На третий день — под дождём, перед Пензой — надел отцовскую. Кожа — мягкая, тёплая, как будто ещё хранила тепло. Великовата в плечах — отец был шире. Но — села. И я больше не снимал.
Самара. Первая точка. Улица Стара-Загора, дом четырнадцать, квартира два. Жилин Н.П. — Колька. Друг отца. Тот самый, с которым ехали в восьмидесятом.
Я позвонил в дверь. Открыл старик — семьдесят четыре, худой, в тельняшке, тапочках.
– Вам кого?
– Я — Алексей. Сын Дмитрия Сомова.
Он смотрел. Секунд пять. Потом посмотрел мимо меня — во двор, на мотоцикл.
– Димкин «Урал», – сказал тихо. – Живой.
– Живой.
Колька — Николай Петрович — плакал. Не стеснялся. Семьдесят четыре года, тельняшка, тапочки — и плакал. Обнял меня — незнакомого мужика — на пороге квартиры.
Мы сидели на кухне. Борщ, хлеб, водка (я отказался — мотоцикл). Колька рассказывал:
– Мы с Димкой чинили «Урал» под Самарой. Дождь, глина, ни черта не видно. Три часа ковырялись. Свеча залилась. Я говорю: «Дим, бросай, поймаем попутку». А он: «Коль, мы на мотоцикле приехали — на мотоцикле и уедем». И починил. Руками. В темноте.
Потом — тише:
– Он писал мне. Каждый год. Письма. На бумаге, от руки. Сорок четыре штуки. Я считал. Каждый год — к маю. «Коль, как ты? Я собираюсь. В этом году — точно. Лёшка вырос, времени больше. Мотоцикл готов». И — не приезжал. Каждый год — «собираюсь». И — не приезжал.
– Сорок четыре, – повторил я.
– Сорок четыре. Последнее — прошлой весной. За месяц до... Он написал: «Коль, если не я — Лёшка приедет. Он хороший. Мотоциклы не любит — но это ничего».
Я стоял у мотоцикла во дворе Колькиного дома. Руки на руле — правая ладонь, грубая, от автобусного руля — расслабилась. Приехал. За отца. К его другу. И друг — ждал. Сорок четыре года.
Колька вынес из квартиры стопку писем — перевязанных резинкой, в конвертах, с марками. Отцовский почерк на каждом.
– Забери, – сказал. – Ему уже не нужно. Тебе — нужно.
Я спрятал в коляску. Рядом с картой. Поехал дальше.
Уфа — Рашид. Екатеринбург — тётя Люба, которая кормила отца пельменями в восьмидесятом, а он починил ей забор. Омск — Серёга Костин, вместе служили, встретились случайно на трассе. Каждый — помнил. Каждому — отец писал. Каждый — ждал.
Я останавливался, слушал, ел, пил чай. Каждый рассказывал свою историю — и в каждой был отец. Молодой, двадцатидвухлетний, в кожаной куртке, на «Урале». Смеющийся, чинящий, помогающий. Живой.
На десятый день я доехал до Иркутска. Последняя точка перед Байкалом — Катя Зайцева, Новосибирск. Я заехал к ней позавчера. Женщина, семьдесят, бывшая медсестра. В восьмидесятом — двадцатилетняя девчонка, подвернула ногу на дороге. Отец перевязал, довёз до больницы на мотоцикле. Катя говорила:
– Он мне руку перевязал и сказал: «Держись, Катюх, до свадьбы заживёт». И — зажило. И замуж вышла через год. А он — уехал. И писал. Сорок четыре года. «Катюх, как нога?» — каждый май.
Сорок четыре письма. Каждому из одиннадцати. Это — четыреста восемьдесят четыре письма. За сорок четыре года. Отец, который «не успел» доехать, — ни разу не пропустил. Ни одного письма. Ни одному человеку.
Он не ехал по маршруту. Он жил по нему. Письмами.
Байкал. Июнь. Пять часов утра.
Я стоял на берегу. Мотоцикл — рядом, заглушён. Куртка отцовская — на мне, воротник поднят. Холодно. Ветер с воды — сырой, тяжёлый.
Карта — в руках. Последняя точка. Без имени. Без адреса. Красный маркер, крупно: «Я».
Не человек. Не друг. Не знакомый. Просто — место. Место, где отец хотел оказаться. Сам. Один. На берегу, где вода, небо и больше ничего.
Он не доехал. Сорок четыре года собирался — и не доехал. Мотоцикл стоял готовый. Куртка висела на гвозде. Карта лежала на верстаке. Всё — готово. А он — нет. Работа, семья, здоровье, «потом». Потом — не наступило.
Наступило — через меня.
Я стоял и смотрел на воду. Байкал — огромный, серый, неподвижный в рассвете. Где-то на том берегу — горы, но отсюда не видно. Только вода. И тишина.
Достал телефон. Видеозвонок Димке.
– Пап! – Димка, заспанный, в пижаме, волосы торчком. – Ты где?
Я развернул камеру.
– Байкал, Дим. Дед хотел — я доехал.
– Красиво!
– Красиво. Дед бы одобрил.
Димка молчал. Потом:
– Пап, ты привезёшь меня сюда?
– Привезу, – ответил я. – На «Урале».
– Обещаешь?
– Обещаю.
Положил телефон. Сел на камень у воды. Достал из коляски термос — Катя налила в дорогу, чай с мятой. Бутерброд — колбаса, хлеб чёрный. Как в поездке. Как отец ел — на обочине, на привале, на ходу.
Ел и смотрел на воду. Тихо. Хорошо. Впервые за год — по-настоящему хорошо.
Куртка пахла бензином и маслом. Запах отца. Я не снимал — даже когда солнце поднялось и стало тепло. Пусть пахнет. Пусть.
Домой ехал четыре дня. Не торопился. На обратном пути — без остановок у людей. Только дорога, мотор и ветер. И мысли.
Сорок четыре года отец мечтал. Сорок четыре письма писал — каждому из одиннадцати. Ни разу не доехал. А я — сын, который не любил мотоциклы, который считал отца чудаком, который говорил «пап, какой Байкал» — я доехал. На его мотоцикле. В его куртке. По его карте.
Маршрут двадцать восьмой — туда и обратно, двенадцать рейсов. Каждый день. Но этот маршрут — другой. Пять тысяч километров в одну сторону. Не автобусный. Отцовский.
Тула. Гараж. Железные ворота, амбарный замок.
Я загнал мотоцикл. Заглушил. Снял куртку. Повесил на гвоздь. Рядом — карта, на верстаке. Я взял маркер — красный, отцовский, тот же — и дописал на последней точке. Зачеркнул «Я». Написал: «Мы».
Письма Кольки — в коляске. Я достал, положил рядом с тетрадью. Четыреста восемьдесят четыре письма одиннадцати людям. Ни одного — мне. Но весь маршрут — для меня. Как оказалось.
Мать пришла через день.
– Ну что, продаёшь? – спросила с порога.
– Нет, мам. Не продаю.
Она посмотрела на куртку. На мотоцикл. На карту. Потом — на меня.
– Ты ездил? – спросила тихо.
– Ездил. До Байкала. По его маршруту.
Она молчала. Долго. Потом села на табуретку — отцовскую, деревянную, залитую маслом.
– Он всю жизнь мечтал, – сказала. – А я — «продай», «выброси», «зачем». Сорок четыре года.
– Сорок четыре, – кивнул я.
– И ты — доехал.
– Доехал.
Она встала. Подошла к куртке. Тронула рукав — как я трогал месяц назад. Потом — подняла воротник. Понюхала.
– Бензин, – сказала. – Пахнет Димой.
И заплакала. Тихо, без звука.
Я обнял её. В гараже, рядом с «Уралом», под кожаной курткой на гвозде. Мы стояли и молчали. И это было — правильно.
Димка приехал вечером. На велосипеде, через весь район.
– Пап, покатаешь?
– Покатаю.
Мы выехали из гаража. «Урал» рычал ровно, тяжело. Димка сидел в коляске, держался за борт. Ветер трепал волосы. Он смеялся.
Мы проехали по улице. До конца и обратно. Не пять тысяч километров. Два. Но — на отцовском «Урале». В отцовской куртке. По отцовскому городу.
Маршрут начался.
Сорок четыре года Дмитрий Сомов мечтал повторить дорогу молодости. Сорок четыре письма написал людям, которых встретил в двадцать два. Ни разу не доехал. Мотоцикл стоял в гараже — чистый, обслуженный, готовый. А человек — нет.
Куда он не успел — доехал сын. Который не любил мотоциклы. Который считал отца чудаком. Который проехал пять тысяч километров и на последней точке карты нашёл одно слово. «Я».
И дописал: «Мы».
Были ли у ваших отцов или дедов мечты, которые они не успели исполнить — а вы исполнили за них? Расскажите в комментариях о маршруте, дороге или деле, которое вы завершили за того, кто не успел.