Врач вышел из реанимационной палаты, снял маску и устало посмотрел на родственников. Сын, дочь, зять, — все стояли в коридоре, сжавшись в комок. Одна Лидия Петровна сидела на стуле у стены, прямая, как палка, с сухими глазами.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал врач. — Сердце не выдержало. Инфаркт обширный. Сочувствую.
Дочь Наташа вскрикнула, сын Сергей отвернулся к окну. А Лидия Петровна даже не пошевелилась. Только губы сжались в тонкую нитку, и глаза стали ещё более колючими.
— Так и знала, — сказала она тихо, но так, что все услышали. — Довёл себя сам. Нервы, работа, давление не мерил. Я ж ему говорила...
Никто не ответил. Дети переглянулись. Они знали правду. Но сказать матери правду в глаза никто не решался.
Как было
Геннадий Петрович и Лидия Петровна прожили вместе двадцать два года. Познакомились в молодости, поженились, родили двоих детей. Жили как все: работа, дом, дача, отпуск раз в год на море. Он работал инженером на заводе, потом, после сокращения, устроился в частную фирму, тянул до пенсии. Она работала сначала в школе, потом в детском саду.
Пока дети были маленькие, пока были проблемы, пока они вместе вытягивали ипотеку, растить, учить, — было не до скандалов. Уставали оба. Он приходил с работы — она с детьми. Вместе ужинали, вместе укладывали, вместе падали без сил. Ругались, конечно, но редко. Некогда было.
Потом дети выросли. Сын женился, уехал в другой город. Дочь вышла замуж, жила рядом, но отдельно. Геннадий Петрович и Лидия Петровна остались вдвоём. И тогда началось.
— Ты заметил, я тебе жизнь отдала? — спросила она однажды за ужином.
— Как это — отдала? — не понял он.
— А так. Молодость свою, красоту. Двадцать лет на тебя пахала, детей растила, дом держала. А ты? Ты что мне дал? Квартиру? Так она в ипотеке была, я вместе выплачивала. Дачу? Так я на ней грядки горбатила. А спасибо кто сказал?
Геннадий Петрович растерялся. Он не понимал, откуда это. Жили же нормально. Вместе всё делали, вместе всё тянули. Но Лидия Петровна уже вошла в раж.
— Ничего я в жизни не видела! Ни путешествий, ни нарядов, ни выходов в свет. Всё тебе, всё семье. А ты? Ты цену мне знаешь? Ты хоть раз спасибо сказал, что я с тобой, неудачником, осталась?
— Лида, я не знал, что ты так думаешь... — пробовал он возразить.
— А ты думал, я счастлива была? — перебила она. — Думал, мне нравится каждый день у плиты стоять, стирать, убирать, пока ты на работе прохлаждаешься?
— Какое прохлаждаешься? Я ж на двух работах пахал, чтобы ипотеку закрыть!
— Две работы? — усмехнулась она. — А я на трёх! Дом, дети, дача. И ни копейки за это не получила.
Геннадий Петрович замолчал. Ему было больно, обидно, но он не умел спорить. Он вообще не умел скандалить. Всю жизнь он решал проблемы молча, терпел, сглаживал углы. А теперь, когда дети выросли, когда можно было бы пожить спокойно, — жена вдруг объявила войну.
Годы пиления
Так началось. Каждый день — претензии. Каждый ужин — упрёки. Каждое утро — напоминания о том, какая она несчастная, как он ей жизнь испортил, как она зря связалась с ним.
— Вон, у подруги муж — золото! И на машине дорогой, и в Турцию каждый год возит. А у меня что? Старая "Лада" и дача с картошкой!
— Лида, мы тоже отдыхали. В Крым ездили, в Сочи...
— В Сочи? Это не отдых, а унижение! Всю жизнь в этих Сочи! Ни Парижа, ни Лондона, ни Вены!
Геннадий Петрович предлагал съездить. Она отказывалась — дорого, не на что. Он предлагал накопить — она смеялась: "На что накопить? На твою пенсию?".
Она критиковала всё: его друзей ("алкаши"), его увлечения ("рыбалка — для быдляка"), его внешность ("старый, толстый, лысый"), его зарплату ("стыдно людям сказать, сколько получаешь"), его характер ("тряпка, не мужик").
Он молчал. Иногда пытался возражать — тогда она взрывалась и могла не разговаривать неделю. А потом снова начинала: "Ты хоть бы извинился! Молчишь? Значит, совесть нечиста!".
Геннадий Петрович стал часто болеть. Давление скакало, сердце ныло, спал плохо. Врач говорил: меньше нервов, больше отдыха. Но отдохнуть было негде. Дома — пиление, на работе — стресс, с друзьями встречаться нельзя — жена ревновала, обвиняла в черте в чем.
— Ты с кем был? Опять с этими алкашами? Или бабу завёл?
— Лида, я на работу ходил...
— На работу? А почему глаза бегают? Врёшь, знаю!
Он перестал ходить к друзьям. Перестал ездить на рыбалку. Перестал даже в гараже возиться — она и туда приходила, проверяла, не прячет ли он там чего.
Он жил в своей квартире как в тюрьме. С женой-надзирательницей, которая не давала продохнуть ни днём, ни ночью.
Последний раз
Это случилось в субботу. Геннадий Петрович с утра поехал на рынок за продуктами. Вернулся, начал разгружать сумки. Лидия Петровна стояла у плиты, помешивала суп, и вдруг, не поворачиваясь, сказала:
— Ты хоть бы цветы купил. Все мужики женам цветы дарят, а ты? Ни разу за всю жизнь не догадался.
— Лида, я продукты купил, как ты просила. Мясо, овощи, фрукты...
— А цветы? — она повернулась, глаза горят. — Что, на цветы денег жалко? На меня жалко? Я для тебя жизнь угробила, а ты цветов купить не можешь!
— Лида, ну что ты начинаешь? Я куплю цветы, завтра же...
— Завтра?! А сегодня? Сегодня я что, не заслужила? Двадцать лет на тебя пахала, а цветов не заслужила?!
— Двадцать лет, — тихо повторил Геннадий Петрович. — Двадцать лет, Лида. Я всё помню. Как вместе ипотеку платили, как детей растили, как дачу строили. Я не думал, что ты несчастлива. Думал, мы вместе. А ты... ты всё это время копила? Копила обиды? И теперь выливаешь?
— Да, копила! — закричала она. — Молчала, терпела, думала, ты поймёшь, оценишь! А ты? Ты ничего не видел! Тебе главное — чтобы накормили, напоили, в постель уложили! А я? Я жить хочу! Путешествовать, радоваться, быть красивой! А с тобой? С тобой только старость и могила!
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом медленно опустился на стул, схватился за сердце. Лицо побледнело, по лбу выступил пот.
— Лида... мне плохо... — прошептал он. — Вызови скорую...
— Ах, тебе плохо? — она не двинулась с места. — Опять притворяешься? Опять хочешь, чтобы я пожалела? Всю жизнь ты так — чуть что, сразу за сердце хватаешься. Надоело! Не буду я скорую вызывать! Сам вызывай, если правда плохо!
Он попытался встать, но ноги не слушались. Потянулся к телефону, но не достал. Упал на пол, схватившись за грудь.
— Вставай! — крикнула она. — Не притворяйся! Всю жизнь притворялся, и сейчас туда же! Вставай, кому говорю!
Он не вставал. Он лежал на полу, с открытыми глазами, и не дышал.
Лидия Петровна ещё минуту смотрела на него. Потом медленно опустилась на стул, достала телефон и набрала 103.
— Скорая? У меня муж... Не дышит. Да, лежит на полу. Не знаю, что случилось. Приезжайте.
Она положила трубку и уставилась в стену. На лице — ни одной слезы.
Похороны
Хоронили Геннадия Петровича в пасмурный осенний день. Сын прилетел из другого города, дочь приехала с мужем. Друзья Геннадия Петровича — те самые, которых Лидия Петровна называла "алкашами", — держались вместе, хмурые, с красными глазами.
Лидия Петровна была в строгом чёрном платье, с чёрным платком на плечах. Стояла у гроба, смотрела на лицо мужа и молчала. К ней подходили, говорили слова соболезнования. Она кивала, отвечала: "Спасибо. Да, сердце. Нервы. Не берёг себя".
Год спустя
Сын не звонит. Дочь приезжает редко, быстро уходит. Друзья бывшего мужа, которых она презирала, теперь сами её презирают. Соседи здороваются сухо, отворачиваются.
Лидия Петровна живёт одна. По утрам встаёт, варит кофе, садится на кухне. Напротив — пустой стул. Тот, на котором Геннадий Петрович сидел двадцать лет. Вспоминает, как он смотрел на неё в день свадьбы — влюблёнными глазами. И как смотрел в последний день — усталыми, пустыми, без надежды. А вас дорогие читатели и подписчики приглашаю в свой тг-канал "Рита Райан" и на Бусти, скучно точно не будет.