«Задумчивая птица».
Этого юношу я видел почти каждый день на перемене стоящим у двери класса и всегда молчащим. Лицом он очень походил на юного Хлебникова, немного сутулился, и я мысленно называл его задумчивой птицей. Заговорить с ним никогда не пробовал: отчего-то мне казалось это лишним, противным чьей-то доброй воле, которую я не имел права нарушать. И всё-таки было загадочно: почему он всегда молчит?
Когда уже обросший недоброй славой класс, в котором учился этот юноша, дошёл до цифры «7», мне поручили провести у них урок-разговор, посвящённый красоте, достоинству или чести. И тут я узнал причину добровольного молчания, растянувшегося на несколько лет, потому что сам побывал в мирке его одноклассников. Молчание означало укрытие от давления зла, оно было чем-то вроде плаща-невидимки, спасавшего от несправедливого приговора дышать одним воздухом с теми, кто поставил власть своим кумиром, а средством её достижения - подлость. Это было изъятие себя из порченого мирка. И это изъятие работало.
Как только я вошёл в класс, сразу почувствовал горький воздух и увидел многие недоверчивые, недобрые взгляды. Не все глаза смотрели враждебно, нет, были и открытые, красивые лица.
Урок я начал с вопроса о запомнившемся каждому событии жизни. Один сразу рассказал о некогда сделанной им подлости, которая, на его вкус, выглядела смешной, другая – о красиво забитом мяче в недавнем матче. Тогда мы стали говорить о красоте. Постарались определить её признаки. И нащупали своей мыслью одно важное качество: что-то, похожее на совершенство, сложность (не противоположность простоте, а скорее, противоположность примитивно-поверхностному и глупому). Потом стали говорить о красоте поступка, поступка-жеста. И нашли в таковом поступке такое качество, как «трудное», требующее напряжения сил и потому возвышающее. Так появились две линии через «сложное» и «трудное» - к «совершенному».
Потом спросил о готовности к такому «трудному», о готовности к напряжению сил прямо здесь, в этом классе. Несколько подростков (на спор с ними я и рассчитывал перед уроком) ответили, что это невозможно, потому что «такой мир», «такая страна», «такая власть» и т.д. Это, конечно, совершенно рабская позиция, которая заведомо лишает слугу этой позиции права на свободу, лишает возможности спасения. Вспомнил слова Тарковского: «Чтобы быть свободным, нужно просто им быть, не спрашивая ни у кого на это разрешения. Надо иметь собственную гипотезу своей судьбы и следовать ей, не смиряясь и не потакая обстоятельствам». Эти слова, по-моему, очень мудрые.
Мы вернулись к вопросам и ответам начала урока и теперь уже стали говорить не о качестве красоты, а о причине подлости. Конечно, речь пошла о деньгах и об ином капитальце – внимании, которое спорщики тут же перевели в количество просмотров в интернете, оценок и, следовательно, денег. Было радостно, что оживились молчавшие до этого, которые, оказывается, всё понимали, за ходом спора отлично следили, а один сказал мысль Тарковского своими словами, но очень точно. Тогда спорщики (а к середине урока этот лагерь чётко оформился) опять стали говорить о «среде», в которой подлость и глупость считается обычным делом, исключая, правда, себя из этой среды. Дескать, она плохая независимо от нас, а мы неблагородны, потому что в этой среде не видны. Мысль была примерно такая. Правда, мысль эта говорила ещё кое-что: «Если мы в этой «среде» не видны, то мы её естественная часть». Главная, может, часть.
- Неужели вы не понимаете, что в классе главные устроители нравов – вы сами, а не какая-то сторонняя власть? Только вы определяете, какие действительно между вами отношения. Только вы определяете, что у вас действительно поощряется и что осуждается, вы выбираете основания отношений.
Возникла пауза.
Время шло к звонку. Вдруг кто-то вспомнил, что в начале урока я обещал рассказать историю или прочитать что-то. Я хотел рассказать о писателе Шаламове, оставшемся человеком в античеловеческих условиях. Но на это не осталось минут.
Следующая встреча с этим классом произошла примерно через год.
В этот год я продолжал присматривать за задумчивой птицей. Он всё так же молча стоял у двери класса на переменах или молча перемещался от кабинета к кабинету. В его лице не было тени обиды или затаённой ненависти, напротив, лицо говорило о каком-то отрешённом радостном спокойствии. Это ещё больше заинтересовало меня. Можно сказать, я стал следить за птицей. И вот что узнал.
Юноша, тихо шагая по коридору от класса к классу, почти всегда, когда я наблюдал его, наклонялся, чтобы что-то подобрать с пола: фантик, листик, ручку. Другие дети, не замечая (или замечая), проходили мимо, а он всегда подбирал брошенное или выроненное. И меня как-то осенило: это же поклоны!
В хороводе школьных дней иногда теряется, забывается какое-то дело, которое нужно было успеть сделать в единственную возможную для этого дела минуту, и потом это не вспоминается, потому что жизнь в школе творится без перерывов и одно событие толкает в спину другое, а потом звенит звонок. Так я не поговорил с задумчивой птицей.
Но я много думал о нём: «Птица пролетает сквозь стекло, потому что стекла не существует. Она не ощущает ни вязкости, ни твердости предела там, где другое создание могло бы встретить стену. Птица летит насквозь. И полёт происходит сильнее времени. Значение веры и истинной мысли подобно. Когда птица летит сквозь стекло, она знает, что на самом деле её полёт есть нечто иное движению из одной точки в другую. Совсем иное. Когда птица летит, свет становится всё ярче и ярче».
Потом, через пару лет, я встретил его на улице. Он ехал на простом велосипеде параллельно реке, и лицо его было таким же, как всегда: как будто он что-то твёрдо знал и во что-то твёрдо верил, и ничто не могло столкнуть его вниз.
Он остановился и сказал: «Я никогда не боялся их. Я за них молился. И ждал».
И полетел дальше.