Лариса никогда не считала себя поборницей строгих педагогических методик или, наоборот, вседозволенности, она просто жила по принципу, который вынесла из собственного детства: справедливость — это когда каждому поровну, когда ты понимаешь, что твои границы не будут нарушены ради чужой прихоти, и когда слово «нет» означает именно «нет», а не «надо громче заорать».
В тот субботний день она ехала к подруге Алле, с которой дружила ещё с институтских времен, когда они вместе ночевали в читалке, сдавая завалы по педагогике, и с тех пор их дружба, казалось, прошла проверку всеми возможными способами: и мужьями, и переездами, и даже неудачными попытками открыть совместный бизнес, который они потом вспоминали с ужасом и смехом.
Алла жила в новостройке на окраине, в квартире, где ремонт был сделан с размахом, но теперь всё это великолепие покрывал слой игрушек, раскрасок, мелких деталей от конструкторов и тех самых бытовых мелочей, которые неизбежно появляются в доме, где растут двое детей с разницей в два года.
Лариса заехала в магазин и, помимо традиционного торта к чаю, который Алла обожала, захватила большое ведерко мороженого — пломбира в шоколадной глазури, с орешками, которое, как она знала, обожали и Варя, семилетняя дочь подруги, и маленький Димка, которому недавно исполнилось пять.
Дверь открыла сама Алла, растрепанная, в домашней футболке, со следами детского пластилина на спортивных штанах, но с неизменной своей широкой улыбкой. Дети возились в комнате, и оттуда доносился приглушенный шум телевизора, который, кажется, работал у них постоянно.
— Ларис, ты вовремя, — сказала Алла, принимая пакеты. — Я только пирог достала. А это что за красота? — Она вытащила ведерко мороженого и с одобрением покачала головой. — Вот это я понимаю, гостинец. Сейчас я их позову, они с утра носятся, сил нет.
— Да погоди, пусть играют, — отозвалась Лариса, скидывая пальто. — Мы сначала чаю попьем. Я сейчас, только руки помою.
Они сели за кухонный стол, который Алла застелила новой скатертью с веселыми апельсинами, и первые полчаса пролетели в той привычной для старых подруг болтовне, где темы сменяли друг друга без всякой логики: обсуждение нового директора школы, в которую ходит Варя, странные высказывания свекрови Аллы, которая на днях заявила, что Димка явно растет вундеркиндом, потому что в три года уже знал все марки машин, и, конечно, новости о работе, о начальнике, который снова всех достал своими еженедельными планерками.
Когда первая чашка чая была допита, Алла встала и, понизив голос до заговорщического шепота, сказала:
— А давай-ка мы их сейчас порадуем, а то они мне уже всю душу вымотали. Варька сегодня с утра капризничает, а Димка… ну, ты знаешь, он у меня такой энергичный, ему всё неймется.
Лариса кивнула, хотя про себя подумала, что слово «энергичный» здесь, пожалуй, было самым мягким из возможных определений, потому что Димка, обладал редкой способностью в считанные минуты превращать спокойную игру в хаос, требуя немедленного исполнения любых своих желаний. Алла, к удивлению Ларисы, всегда шла у него на поводу, оправдывая это то возрастом, то особенностями характера, то тем, что он просто не выспался.
Дети влетели на кухню, едва Алла позвала их. Варя худенькая, серьезная не по годам девочка с двумя тугими косичками, и Димка, крепкий, румяный мальчуган, который сразу полез на стул.
— Смотрите, что тетя Лариса принесла, — провозгласила Алла торжественно, и в ее голосе прозвучала та нота, которая должна была вызвать у детей благодарный визг.
Варя вежливо улыбнулась, сказав «спасибо» тихим голосом, а Димка тут же закричал: «Мне! Мне давай! Я хочу!», протягивая руки через весь стол.
Алла, ничуть не смутившись его напору, достала две красивые пиалы, которые использовала специально для таких случаев, и наложила мороженое. Две порции, абсолютно одинаковые. Одна отправилась Варе, другая, с той же горкой и с той же шоколадной крошкой, Димке. Дети, схватив ложки, устроились перед телевизором в зале, где по одному из детских каналов как раз начался мультфильм про неуклюжего, но доброго лося, и на кухне снова воцарилась относительная тишина, прерываемая только отдаленными звуками мультипликационных приключений.
— Слушай, а у нас в отделе опять этот… — начала было Лариса, но не успела она закончить фразу, как из комнаты донесся резкий, требовательный крик.
Это был не тот звук, когда ребенок плачет от боли или обиды, — это был голос хорошо отрепетированного ультиматума, и Лариса, повидавшая в своей жизни не одного племянника и детей друзей, сразу его опознала.
Они с Аллой переглянулись, и подруга, вздохнув с выражением «ну вот, опять началось», отставила чашку и пошла в комнату. Лариса последовала за ней.
Картина, открывшаяся их взглядам, была до обидного предсказуемой. Варя сидела на краю дивана, прижав к себе свою пиалу, в которой еще оставалось прилично мороженого — она всегда ела медленно, смакуя, растягивая удовольствие. Димка стоял напротив, его пиала была выскоблена до блеска, ложка валялась на полу, а сам он, с раскрасневшимся лицом и выпяченной нижней губой, тянулся к сестре и повторял нарастающим тоном:
— Дай мне! Дай! Я хочу еще! Дай!
— Дима, ты свое съел, — спокойно сказала Варя. — Тетя Лариса принесла нам поровну. Ты быстро съел, а я еще ем.
— Нет! Я хочу! Ты должна поделиться! Мама! — завопил Димка, переходя высокий, пронзительный тон, который обычно служил ему безотказным оружием.
Лариса, сама не ожидая от себя такого порыва, подошла к девочке и, глядя прямо на мальчика, но обращаясь к Варе, сказала:
— Правильно, Варя, не давай. Ты абсолютно права: каждому наложили поровну, и брат свое уже съел. Если бы он ел не так быстро, у него бы тоже осталось. Это не твоя проблема.
Варя подняла на Ларису благодарные глаза, и её тонкие пальцы еще крепче сжали пиалу. Лариса почувствовала к девочке внезапную острую жалость и уважение одновременно.
Но реакция Димки не заставила себя ждать. Секундная пауза, которую он потратил на осмысление того, что кто-то посмел не поддержать его требование, сменилась настоящим взрывом. Он рухнул на пол, заколотил ногами по ковру, замахал руками и заорал так, что, казалось, стекла в окнах задрожали. Это была не просто истерика — это был перформанс, демонстрация того, какой мощью он обладает, если его желания не исполняются мгновенно.
— А-а-а-а! Хочу! Дай! Варька, отдай! Ма-а-а-ма!
Алла, которая всё это время стояла в дверях с выражением мучительной нерешительности на лице, теперь сорвалась с места. Она подбежала к детям, присела на корточки рядом с орущим сыном и, не обращая внимания на его размашистые движения, произнесла своим чуть виноватым голосом:
— Варенька, ну дай ему немного. Ну чего тебе, жалко, что ли? Он же маленький. Он не понимает еще. Маленьким надо давать то, что они хотят. Ну, что тебе стоит?
Лариса, услышав слова подруги, почувствовала резкий протест. Она смотрела на Аллу, которая заставляла семилетнюю девочку, только что проявившую здравый смысл и чувство справедливости, отказаться от своей законной порции ради того, чтобы утихомирить мальчишку. Лет через пятнадцать, если всё пойдет так же, Дима превратится в того самого типа, который считает, что весь мир ему должен по первому требованию.
— Алла, — сказала Лариса, и голос её прозвучал жестче, чем ей хотелось бы, но остановиться она уже не могла. — Ты серьёзно? Ты сейчас заставляешь Варю отдать то, что принадлежит ей, только потому, что он громче орёт?
Алла обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с раздражением. Так смотрят на человека, который вдруг начал говорить на непонятном языке в самый неподходящий момент.
— Лариса, ну он же маленький, он не понимает. У него психика еще не сформирована. Ты что, не видишь, он же расстроен. Ребенок плачет, а она сидит и ест, ей что, трудно поделиться?
— Ей трудно не поделиться, а ей трудно отстаивать своё, когда её же мать работает против неё, — отрезала Лариса, чувствуя, как в ней закипает то самое чувство, которое она обычно называла «педагогической яростью». — Варя поступила абсолютно правильно. Она сказала, что он съел свою порцию, а она ест свою. Это честно. А ты сейчас ей показываешь, что если на тебя надавить, если устроить скандал, то правила можно менять.
— Ой, да какие правила, — отмахнулась Алла, уже поднимая сына с пола. — Лариса, не лезь ты со своей педагогикой. У меня двое детей, я знаю, как с ними обращаться. Димка просто устал, он сегодня рано встал, а ты тут со своими принципами. Варя, дай ему, я сказала!
Варя, которая всё это время сидела молча, глядя то на мать, то на Ларису, медленно, с таким выражением лица, будто совершается акт не просто несправедливости, а предательства, протянула свою пиалу брату. Димка мгновенно прекратил хныкать, выхватил пиалу и принялся жадно уплетать мороженое, даже не взглянув на сестру.
Девочка встала, вышла из комнаты. Лариса увидела, как она зашла в коридор и села на маленькую банкетку у вешалки, обхватив колени руками. Сердце Ларисы сжалось, но она понимала, что сейчас главное — это разговор с подругой, потому что, если не сказать этого сейчас, через год станет только хуже.
— Алла, — сказала она, понижая голос, чтобы не слышал Димка, который теперь был полностью поглощен едой, — ну зачем ты это сделала? Зачем ты его так превозносишь? Ты понимаешь, кого ты воспитываешь?
— Воспитываю сына, — ответила Алла с вызовом, скрещивая руки на груди. — И не тебе меня учить, между прочим. У тебя своих детей нет, ты даже не представляешь, что это такое — каждый день быть с ними, искать компромиссы, уставать, как собака, а потом еще и от подруги выслушивать, что я плохая мать.
— Я не говорю, что ты плохая мать, — попыталась смягчить тон Лариса, хотя внутри всё кипело от обиды за Варю и от чувства собственного бессилия. — Я говорю о конкретном поступке. Ты только что на глазах у обоих детей показала, что прав не тот, кто честен и справедлив, а тот, кто громче орёт и топает ногами. Что ты делаешь из него? Ну давай, продолжай его хвалить, продолжай ставить на пьедестал, воспитывай из него мужика, который будет чувствовать себя пупом земли. Который в тридцать лет будет устраивать истерики в очереди или в ресторане, если ему что-то не по вкусу. Или, что еще хуже, будет так же обращаться с женщинами — давай, мол, ты должна, потому что я хочу.
— Ой, не надо мне тут про мужиков, — перебила её Алла, и её голос стал резким, почти грубым. — Ты просто завидуешь, что у меня есть и сын, и дочь, а у тебя никого, кроме кота. Ты все свои нерастраченные материнские инстинкты теперь пытаешься реализовать, указывая мне, как растить моих детей. Димка — мальчик, он активный, энергичный, он лидер. И нечего из него делать тряпку. Варя девочка, она должна учиться быть гибкой, уступчивой, она старшая, в конце концов. А ты тут пришла со своими идеалами справедливости, которые в реальной жизни не работают.
— Не работают? — переспросила Лариса, чувствуя, что они переходят ту грань, за которой уже не дружеский спор, а настоящее выяснение отношений. — Не работают, значит? А по-твоему, работает вот это? Когда старшего ребенка учат, что его желания не важны, если младший хочет то же самое? Когда у девочки забирают то, что ей принадлежит, под предлогом того, что она должна быть «гибкой»? Алла, очнись, ты растишь не гибкую женщину, ты растишь жертву, которая с детства усваивает: её интересы — последнее дело. А сына ты растишь не лидера, а тирана, который не умеет ни ждать, ни договариваться, ни принимать слово «нет».
Алла, услышав слово «жертва», побледнела, и Лариса поняла, что попала в точку. Видимо, где-то в глубине души подруга и сама это понимала, но признать не могла, потому что это означало бы признать свою родительскую несостоятельность, признать, что она, возможно, совершает ошибку, последствия которой будут длиться годами.
— Лариса, я тебя попрошу, — выдохнула Алла со злостью. — Не приходи в мой дом и не учи меня воспитывать моих детей. Ты не их мать. Ты вообще никто в этой ситуации. Принесла мороженое, и спасибо за это, но на этом твоя роль закончилась. Что я делаю со своими детьми — это моё дело. И если я считаю нужным, чтобы Варя поделилась с братом, значит, так и будет. Потому что я их мать, и я лучше знаю, что для них хорошо.
— А для Вари хорошо сидеть сейчас в коридоре и чувствовать себя преданной? — спросила Лариса, кивнув в сторону прихожей, где всё так же молча сидела девочка.
— Варя сейчас посидит и придет, потому что она умная девочка и понимает, что мама знает лучше, — отрезала Алла, но в её голосе Лариса уловила нотку сомнения, которую тут же подавила вспышка гнева. — Знаешь что, Лариса, может, тебе лучше уйти? Потому что я не хочу, чтобы при детях был скандал. Ты пришла, всё съели, спасибо. Давай как-нибудь в другой раз встретимся, когда ты не будешь учить меня жизни.
Лариса почувствовала себя униженной. Для нее справедливость и уважение к границам другого были фундаментом, на котором строилось всё, а для Аллы главным оказался покой любой ценой, пусть даже этот покой достигался через унижение одного ребенка ради каприза другого.
— Ладно, — сказала Лариса, направляясь к вешалке, где висело её пальто. — Я пойду. Но запомни мои слова: ты вырастишь себе проблему. И когда этому мальчику будет лет пятнадцать-шестнадцать и он начнет предъявлять счета всему миру, а Варя будет ходить к психологу, потому что с детства привыкла, что её желания ничего не значат, ты вспомнишь этот разговор. И вспомнишь, что я пыталась тебе сказать, когда ещё не поздно было что-то изменить.
— Всё, Лариса, хватит! — крикнула Алла, повышая голос, и Димка, который уже доел мороженое, с любопытством уставился на взрослых, чувствуя, что происходит что-то необычное. — Ты просто не имеешь права так говорить! Ты даже не знаешь, каково это — не спать ночами, когда ребенок болеет, переживать за каждого, разрываться между двумя. Ты пришла, покритиковала, и уходишь, а мне здесь жить с этим. Уходи, пожалуйста.
Лариса молча надела пальто, застегивая пуговицы дрожащими руками. Она хотела подойти к Варе, сказать ей что-то ободряющее, но побоялась, что девочке же потом от этого достанется. Поэтому она только посмотрела в сторону банкетки, где Варя сидела, всё так же обхватив колени.
Она вышла в подъезд, чувствуя, как тяжелые шаги отдаются в пустом бетонном мешке лестничной клетки. В машине она долго сидела, не заводя двигатель, смотрела на окна квартиры подруги. Думала о том, что, возможно, она действительно перегнула палку, возможно, не её дело указывать, как растить чужих детей.
Вечером, уже дома, она набрала сообщение Алле, долго редактировала его, стирала, писала заново, но в итоге отправила короткое: «Алла, прости, если была резка. Я переживаю за вас всех, правда. Надеюсь, мы сможем поговорить спокойно». Ответ пришел только через два часа, и в нем было всего одно слово: «Ладно». Это «ладно» можно было прочитать по-разному — и как вынужденное согласие, и как формальное «отстань», и как надежду на то, что острый момент пережит, но осадок остался навсегда.
А через три дня Лариса случайно встретила в торговом центре знакомую, которая дружила с Аллой ещё с детского сада, и та рассказала, что Алла жаловалась ей по телефону: «Представляешь, пришла Лариса, наехала на меня из-за мороженого, обозвала моего сына, сказала, что я из него эгоиста ращу. А сама бездетная. Ей откуда знать, как воспитывать детей? Я теперь думаю, может, ей просто завидно? У неё-то ни мужа, ни детей, одна работа, а у меня семья, дом, и она мне ещё указывает».
Лариса, услышав это, не стала ничего объяснять, только кивнула и сказала, что, наверное, каждая мать лучше знает, что для её детей хорошо.
Прошло около месяца, прежде чем Алла сама позвонила, спросила, как дела, предложила встретиться в кафе, на нейтральной территории, как она выразилась. И Лариса согласилась, понимая, что дружба, которая выдержала столько лет, не должна разбиться о детскую пиалу с мороженым. Но зная также, что теперь между ними навсегда останется та сцена в гостиной, слова, сказанные в запале, и девочка на банкетке в коридоре, которая так и не получила в тот день ни мороженого, ни справедливости, ни даже простого материнского «ты была права, доченька, я поступила нехорошо».