Миша проснулся в три ночи. Температура, сопли, крик. Я качала его на руках до пяти, потом он уснул, а в шесть встала Настя.
— Мам, я хочу блинчики.
Я посмотрела на часы. Час сна. Может, полтора. Пошла на кухню.
Андрей спал. Он всегда спал. Суббота же, выходной. Ему можно.
Пока жарила блины, Миша снова заплакал. Я метнулась в комнату, дала жаропонижающее, вернулась — один блин подгорел. Выкинула, начала новый.
К девяти на столе стояли блины, нарезанные фрукты, кофе. Настя уже поела и смотрела мультики. Миша дремал на моём плече — я ела одной рукой, стоя у окна, потому что сесть означало разбудить его.
Андрей вышел в одиннадцать. Потянулся, зевнул, взял телефон.
— А кофе остыл уже, — сказал он, глядя на чашку.
Я молча включила чайник.
— И блины какие-то... не такие. Ты что, устала, что ли?
Я посмотрела на него. Он не шутил. Он правда спрашивал.
— Миша болел ночью. Я не спала.
— А, ну так ляг днём. Тебе же можно.
Мне можно. Днём. Когда Миша не спит. Когда Настя требует внимания. Когда стирка, обед, уборка. Мне можно.
Я промолчала.
***
К часу дня я перестирала две машинки, развесила бельё, собрала разбросанные игрушки, помыла пол в детской, приготовила обед. Миша капризничал, я таскала его на руке и параллельно резала овощи.
Андрей сидел в гостиной. Играл во что-то на компьютере. С утра. Уже четыре часа.
— Андрей, можешь Мишу подержать? Мне надо суп доварить.
— Подожди, у меня рейд.
Рейд. У него рейд. А у меня ребёнок с температурой на одной руке и нож в другой.
— Андрей, пожалуйста.
— Марин, ну я же работаю всю неделю. Дай мне отдохнуть в выходной.
Работает всю неделю. А я? Я что делаю? Отдыхаю?
Я взяла Мишу, посадила в стульчик, дала ему ложку и кастрюльку — пусть стучит. Доварила суп под его крики.
Когда позвала обедать, Андрей сказал:
— Суп пересолен.
Я села напротив, взяла ложку. Попробовала. Нормальный суп.
— Тебе показалось.
— Нет, точно пересолен. Ты вообще пробуешь, когда готовишь?
Пять лет. Пять лет я готовлю каждый день. Завтрак, обед, ужин, перекусы. Тысячи блюд. И каждый раз что-то не так.
После обеда Андрей объявил:
— Вечером Димка с Лёхой придут. Посидим.
— Сегодня?
— Ну да. Я же говорил.
Не говорил. Или говорил, а я забыла. Не важно. Теперь мне нужно: убрать квартиру получше, приготовить закуски, одеть детей прилично, уложить Мишу пораньше, чтобы не мешал.
— А что приготовить?
— Ну, что-нибудь. Ты же умеешь. Может, запечённое мясо и салаты какие-нибудь.
Запечённое мясо. Три салата. За четыре часа. С больным ребёнком на руках.
— Андрей, может, закажем? У меня Миша температурит.
— Марин, ну это несерьёзно. Что я, друзьям доставку выставлю? Ты же дома, тебе несложно.
Несложно.
Мне. Несложно.
— Я не спала ночь.
— Ну и что? Я тоже устаю на работе. Но я же не жалуюсь.
Он не жалуется. Он приходит домой, ужинает, смотрит сериал, ложится спать. По выходным — игры и друзья. А я жалуюсь.
Я пошла в магазин.
***
Готовила три часа. Миша плакал — я давала ему погремушки, сажала в манеж, включала мультики, что угодно, лишь бы выиграть десять минут. Настя крутилась рядом, хотела помогать — я дала ей огурец и пластиковый нож, пусть режет.
Андрей принял душ, побрился, надел чистую рубашку.
— Красиво накрыла, — сказал он, глядя на стол. — Видишь, когда хочешь — можешь.
Когда хочу.
В восемь пришли Дима и Лёша. С жёнами — Катя и Оля. Я их знала: встречались пару раз на днях рождения. Катя работала в рекламе, Оля — врач. Обе без детей.
— Марин, ты как? — спросила Катя, усаживаясь за стол. — Декрет не надоел ещё?
— Бывает тяжело, — честно сказала я.
— Представляю. Я бы с ума сошла дома сидеть. Без работы, без общения...
— Да какое без общения, — засмеялся Дима. — У неё два ребёнка, целый день общение.
Все засмеялись. Кроме меня.
Андрей разлил вино. Мне не предложил — я же кормлю. То есть кормила. Миша уже полгода на смеси, но Андрей не помнил.
— Я бы тоже выпила, — сказала я.
— А тебе можно? — удивился он.
— Я давно не кормлю грудью.
— А, точно.
Он налил мне полбокала. Щедро.
Разговор пошёл о работе, проектах, деньгах. Лёша рассказывал про новую машину, Катя — про отпуск в Италии. Я молчала. Мне нечего было рассказать. Мой отпуск — это когда Миша спит на час дольше обычного.
— А вы что планируете? — спросила Оля. — На лето?
— Да мы думаем телевизор новый взять, — сказал Андрей. — В спальню.
Я помнила этот разговор. Мы его не закончили.
— Мне кажется, лучше бы посудомойку купить, — сказала я. — Я каждый день мою по часу.
Андрей поставил бокал.
— Марин, мы это обсуждали. Посудомойка — это потом.
— Но телевизор в спальню важнее? Ты его включаешь раз в неделю.
Гости притихли. Лёша уткнулся в салат.
— Мы поговорим об этом позже, — сказал Андрей.
— Почему позже? Почему мы не можем решить вместе?
Андрей посмотрел на меня так, будто я сделала что-то неприличное. Отошла от сценария. Вышла из роли.
— Марин, — он улыбнулся, но глаза не улыбались. — Пока ты в декрете и не работаешь — вообще молчи. Это мои деньги. Я решаю.
Тишина.
Катя отвела взгляд. Оля изучала скатерть. Дима кашлянул.
— Ну, Андрюх, ты это... — начал Лёша.
— Что? — Андрей развернулся к нему. — Я что-то неправильное сказал? Она сидит дома, я работаю. Кто зарабатывает — тот и решает. Это нормально.
Я сидела и чувствовала, как немеют руки. Пять лет. Пять лет я слышала вариации этой фразы. Но никогда — при гостях. Никогда — так прямо.
Молчи. Ты не работаешь. Твоё мнение не считается.
— Извините, — сказала я и встала. — Мне нужно проверить детей.
Вышла в коридор. Дошла до детской. Настя спала. Миша ворочался, но не плакал. Я постояла у его кроватки, глядя на маленькое лицо.
***
Четырнадцать часов. Столько я работаю каждый день. С шести утра, когда встаёт Настя, до десяти вечера, когда засыпает Миша. А потом — ночные подъёмы. Кормления. Болезни.
Если бы я нанимала себе замену, сколько бы это стоило?
Няня — шестьдесят тысяч. Уборщица — двадцать. Повар — сорок. Прачка, швея — ещё двадцать.
Сто сорок тысяч рублей в месяц. Минимум.
А он говорит — молчи, ты не работаешь.
Гости ушли в одиннадцать. Я убирала со стола. Андрей смотрел телефон.
— Зря ты так при ребятах, — сказал он. — Нехорошо вышло.
— Нехорошо?
— Ну, ты меня подставила. Начала спорить про посудомойку...
— А ты меня унизил.
Он поднял голову.
— В смысле?
— Ты сказал при всех, что моё мнение ничего не значит. Потому что я не приношу деньги.
— Ну а что? Это же правда.
Правда. Для него это правда.
Я поставила тарелку в раковину. Медленно вытерла руки.
— То есть пять лет моей работы — это ничего?
— Какой работы? Ты дома сидишь.
— Я ращу твоих детей. Готовлю. Убираю. Стираю. Покупаю продукты. Вожу Настю в садик и на танцы. Слежу за здоровьем. Не сплю ночами. Это не работа?
— Это обязанности жены. Ты что, хочешь, чтобы я тебе за это платил?
Он засмеялся. Как будто я сказала что-то абсурдное.
Я посмотрела на него долго. На этого человека, с которым прожила семь лет. Родила двух детей. Бросила карьеру.
— Знаешь что, — сказала я. — Заплати.
— Чего?
— Заплати мне за мою работу. Или найми кого-то другого. Посмотрим, сколько это стоит.
Он перестал смеяться.
— Марин, ты чего?
— Ничего. Ты прав. Кто зарабатывает — тот и решает. Значит, с завтрашнего дня ты решаешь всё сам. Готовишь, убираешь, следишь за детьми. А я отдохну. Я же не работаю.
Я пошла в спальню.
— Марин, подожди. Ты серьёзно?
Я не ответила. Достала чемодан с антресоли.
— Что ты делаешь?
Андрей стоял в дверях, смотрел, как я складываю вещи.
— Уезжаю к маме. С детьми.
— Подожди. Из-за одной фразы?
— Не из-за одной. Из-за тысячи. Это была последняя.
Он подошёл ближе.
— Марин, я погорячился. Ну, выпил немного...
— Ты это говоришь каждый раз, когда не пьяный. На трезвую голову. Когда я прошу помочь. Когда высказываю мнение. Когда делаю что-то не так. «Ты не работаешь». «Тебе легко». «Ты же дома».
Он молчал.
— Пять лет, — продолжила я. — Пять лет я не ходила к врачу для себя, потому что некогда. Не видела подруг. Не читала книг. Не спала больше шести часов подряд. Я работаю больше, чем ты. Но для тебя это — ничего.
— Это не так...
— Так. Ты сам сказал. Кто зарабатывает — тот и решает. Значит, я для тебя — обслуга. Бесплатная прислуга, которая ещё и молчать должна.
Я закрыла чемодан.
— Марин, это глупо. Куда ты ночью с детьми?
— К маме. Двадцать минут на такси.
— А как же...
— Что — как же? Как ты справишься? Не знаю. Узнаешь.
Я разбудила Настю, одела её. Взяла спящего Мишу. Он был тяжёлый и тёплый.
Андрей стоял в коридоре.
— Ты не можешь так.
— Могу. Ты сам сказал — кто зарабатывает, тот решает. Скоро я начну зарабатывать. Вернусь на работу. А пока — научись ценить то, что было бесплатным.
Я открыла дверь.
— Когда ты вернёшься?
— Не знаю.
— А поговорить?
— О чём? Ты всё сказал. Я услышала.
Такси уже ждало.
***
Прошла неделя.
Я живу у мамы. Она помогает с детьми. Настя скучает по папе, но принимает объяснение «маме нужен отдых». Миша выздоровел и ползает по квартире.
Андрей звонит каждый день. Я не беру трубку.
Писал в мессенджер. Сначала требовал: «Приезжай, хватит дурить». Потом — просил: «Давай поговорим, я погорячился». Потом — оправдывался: «Я не так имел в виду».
Свекровь позвонила, конечно. Сказала, что я перегибаю. Что Андрей расстроен. Что я должна вернуться и не устраивать цирк.
— Пять лет я живу в цирке, — сказала я. — Теперь пусть он попробует.
Она бросила трубку.
Я посчитала. За эту неделю Андрей вызвал уборщицу — три тысячи. Два раза заказал еду — четыре тысячи. Отвёз костюм в химчистку, потому что не знал, как стирать деликатные вещи — полторы. И это без детей.
Сто сорок тысяч в месяц. Это минимум того, что я экономила ему своим трудом.
А он говорил — молчи.
Мама спросила:
— Ты вернёшься?
— Не знаю.
— Он тебя любит.
— Он любит удобство. Чистую квартиру, горячий ужин, детей, которые не мешают. Это не я. Это — услуга.
— Может, он поймёт.
— Может. А может, найдёт другую дуру. Которая будет молчать.
Я посмотрела на Мишу. Он играл с кубиками, пускал слюни, улыбался.
Пять лет я молчала. Соглашалась. Терпела. Потому что «он же устаёт». Потому что «он зарабатывает». Потому что «так принято».
Больше — нет.
Сегодня Андрей написал: «Я понял, что был неправ. Можем поговорить?»
Я прочитала. Не ответила.
Может, он правда понял. Может, это очередная тактика, чтобы вернуть удобную жизнь. Я не знаю. И пока не знаю — не вернусь.
Моё мнение теперь считается. Потому что я сама так решила.
А вы как думаете — я права, что ушла? Или надо было дать ему шанс сразу?