В сторожке у въезда снова горел свет, хотя сезон в СНТ ещё толком не начался. Лариса остановила машину и увидела в окне чужую женщину в синей безрукавке, которую слишком хорошо знала.
Дорога до «Рябины» всегда казалась ей длиннее, чем была на самом деле. Сначала город тянулся серыми кварталами, вывесками, перекрёстками и усталым мартовским снегом у бордюров, а дальше асфальт терял уверенность, сужался, темнел, и уже за последней остановкой начиналась та самая полоса, где воздух пах не выхлопом, а мокрой корой и землёй. Лариса каждый раз думала, что давно отвыкла от этого пути. Но руки всё равно сами поворачивали руль там, где надо.
Ключи звякнули в ладони. Она не сразу разжала пальцы.
У шлагбаума было пусто. Только сторожка светилась жёлтым квадратом, и этот свет в сыром вечере казался неуютным, будто кто-то не просто включил лампу, а занял место, где раньше всё было расставлено по старому порядку. Мать сидела здесь по весне с тетрадкой взносов. Отец пил чай из мятого термоса и смотрел на дорогу. Лариса в детстве клала подбородок на облупленный подоконник, пока родители спорили, кто будет белить деревья, а кто чинить калитку. Всё было тесное, простое, давно известное. И оттого чужая спина у окна резанула сильнее, чем могла бы в любом другом месте.
Женщина внутри заметила машину, вышла на крыльцо и прикрыла дверь так, будто знала цену сквозняку. Невысокая. Тёмные волосы стянуты в низкий узел. Седая прядь у виска. На ней была та самая синяя безрукавка, с потёртым карманом и косо вшитой молнией. Отцовская. Лариса узнала её сразу. Как не узнать вещь, которую двадцать лет видела каждую весну?
Женщина не спустилась с крыльца. Подождала, пока Лариса сама подойдёт.
– Вы к кому?
Голос оказался тихим, не заискивающим и не наглым. Такой голос бывает у людей, которым уже надоело оправдываться заранее.
Лариса остановилась у первой ступени, вскинула глаза, снова посмотрела на безрукавку и лишь после этого ответила:
– На свой участок. А вы кто?
Женщина чуть отступила, словно оставляя место ответу.
– Майя. Сейчас я тут сижу. В сторожке.
Не «работаю». Не «назначили». Не «попросили». Просто сижу. От этой простоты Ларисе стало ещё суше во рту.
Она оглянулась на дорогу. Ни одной машины. Слева, за тёмной сеткой, уже угадывались пустые участки. Справа стояли голые яблони, мокрые, чёрные, как нарисованные углём. Где председатель? Где сторож, который был тут ещё в прошлом году? Почему именно эта женщина, да ещё в отцовской вещи?
Майя заметила её взгляд и коротко провела ладонью по безрукавке.
– Она тут висела. Я взяла на холод.
Вот и всё объяснение. Словно вещь ничья. Словно у памяти нет хозяев.
Лариса поставила сумку на сырую доску крыльца и вдруг услышала, как внутри сторожки шипит чайник. Этот звук вернул её в какие-то давние апреля, когда мать ругалась на грязные сапоги у порога, а отец отмахивался, будто грязь сама высохнет и исчезнет. И оттого стало ещё хуже. Слишком много старого втиснулось в одну минуту.
– Председатель знает, что вы здесь? – спросила она.
– Знает. Он сам и дал ключ.
– А мне сказать, значит, не подумал?
Майя не ответила. Только открыла дверь шире.
Внутри было теплее, чем ожидалось. Печка дышала сухим жаром. На столе стояла белая чашка, рядом лежала тетрадь с записями, а у печки, на гвозде, висела ещё одна знакомая вещь, старый клетчатый шарф отца. Лариса шагнула внутрь и почувствовала, как под подошвой скрипнула половица, та самая, у окна. Даже пол помнил её лучше, чем люди.
На столе, возле чашки, лежал конверт. Жёлтый, тонкий, с неровным сгибом. Лариса увидела свой почерк не сразу. Не свой нынешний, взрослый, а детский. Печатными буквами было выведено: ЛАРЕ, ЕСЛИ КОГДА-НИБУДЬ.
Она замерла.
– Где вы это взяли? – спросила она уже совсем другим голосом.
– Под печкой была щель. Я чистила сажу и нащупала, – сказала Майя. – Подумала, вам надо.
Вот так. Без нажима, без лишних движений. Но разве можно было спокойно взять из чужих рук такой конверт? Лариса провела пальцем по шершавому краю и почувствовала, как бумага будто царапнула подушечку. Внутри что-то было. Один лист. Может, два. Она не открыла. Не смогла прямо при этой женщине.
Снаружи хлопнула калитка. Тяжёлые быстрые шаги подошли к крыльцу. Через секунду в дверях появился Фёдор, председатель, красный с дороги, в зелёной жилетке, с папкой под мышкой. Он, как и раньше, входил не в дом, а в ситуацию, сразу заполняя собой всё пространство.
– О, приехали! Лариса, хорошо, что застал. А я думал, ты только к выходным выберешься.
Он говорил так, будто они виделись вчера. Будто это не он полгода отвечал на звонки сухо и торопливо, всё время обещая «созвониться позже».
Лариса положила конверт на стол.
– Ты не думал сообщить мне, что в сторожке живёт чужой человек?
Фёдор махнул рукой, словно речь шла о стуле, переставленном из одного угла в другой.
– Да какая чужая. Временный вопрос. Майя помогает тут, принимает доставки, следит за воротами. А иначе кто будет? Люди едут, сезон начинается. Сама видишь.
– Вижу. И безрукавку эту тоже вижу.
Фёдор скользнул взглядом по Майе, по жилетке, по конверту, и в лице у него на долю секунды что-то дёрнулось. Но лишь на долю секунды.
– С вещами разберётесь. Я, собственно, за делом. Надо по участкам закрыть подписи, и у тебя как раз пограничный вопрос по въезду.
Он открыл папку. Бумаги зашуршали сухо, по-канцелярски. Лариса даже не сразу поняла смысл сказанного.
– Какой ещё вопрос?
– Ничего сложного. Перенос забора на два метра. У тебя там полоса идёт вдоль сторожки, она давно мешает нормальному заезду. Сделаем общий карман, поставим новый щит, место для выдачи заказов, и всем удобно.
Всем. Слово, за которым обычно прятали чью-то отдельную выгоду.
Лариса взяла лист. Печатный текст расплывался перед глазами. Она вернула его обратно.
– Мне надо посмотреть участок.
– Конечно. Но тянуть не стоит. Люди уже наметили работы. За два дня бы решить.
За два дня. После месяцев его молчания. Как ловко.
Майя молча сняла чайник. Налила кипяток в чашку, потом во вторую. Чай пах крепко и просто. Не пакетиком из магазина, а обычной заваркой, которую на дачах почему-то всегда держат в жестяных коробках. Лариса не притронулась. Только конверт забрала и вышла на улицу, даже не попрощавшись.
На участке всё было как всегда и не как всегда. Дом стоял на месте, но крыльцо чуть повело влево. Кусты смородины загустели и расползлись. Окно в кухне потускнело. На лавке под яблоней лежал прошлогодний лист, прилипший к доске, будто время тут не шло, а копилось слоями. Лариса открыла дом, вдохнула сухой, пыльный, знакомый запах и только тогда развернула конверт.
Лист был один. Почерк отца. Неровный, крупный, торопливый.
«Лара, если когда-нибудь найдёшь это, не спеши судить раньше, чем узнаешь всё. Я и сам не люблю чужих тайн в своём доме. Но иногда человеку надо дать угол не потому, что он свой, а потому, что иначе нельзя. Когда вырастешь, поймёшь. Может быть».
И всё. Ни даты. Ни имени. Ни объяснения.
Лариса перечитала ещё раз. В груди стало тесно, как бывает, когда в старом шкафу вдруг находишь вещь, которую давно не видел и не ждал увидеть. Это был не ответ. Это была дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы нельзя было уйти спокойно.
Она села на край дивана и долго смотрела в окно. Сторожка оттуда была видна косо, через яблоню и мокрую сетку. Свет в её окне не гас. Майя ходила внутри, иногда мелькая тёмным силуэтом. Почему отец спрятал письмо именно там? Почему адресовал ей? И почему эта женщина держалась так, будто ждала не встречи, а проверки?
К ночи зарядил мелкий дождь. Лариса развесила в доме вещи, нашла в шкафу старый плед, вытерла стол и лишь тогда заметила на полке в кухне термос. Мятый, с вмятиной у крышки. Тот самый, из сторожки. Отец почему-то перетащил его сюда под конец, а она и забыла. Лариса взяла его, покрутила в руках, поставила обратно. Пустой жест. Пустая вещь. Или нет?
Она уснула плохо. Всё время просыпалась от звуков, которых уже не было: шуршания по крыше, далёкой электрички, шагов у калитки. На рассвете встала, не допив чай, и пошла к сторожке.
У крыльца уже стояла соседка Тамара, плотная, в вязаной шапке, с двумя пакетами в руках. Она увидела Ларису, поджала губы, кивнула на сторожку и заговорила так, как говорят люди, уверенные, что сообщают полезное.
– Новенькая эта не простая. Уж больно быстро тут обжилась. И Фёдор вокруг неё крутится. А ты смотри, Лариса, с бумагами не спеши. Он с въездом давно мутит.
Слово было из её мира, деревенски точное и липкое. Лариса ничего не ответила. Только заметила, что даже соседка, у которой всегда были на всё свои выводы, первым делом сказала не про женщину, а про бумаги. Значит, нитки сходились туда.
Майя открыла дверь ещё до того, как Лариса поднялась на крыльцо. Видимо, слышала шаги.
– Я вам шарф постирала. Он на спинке стула.
Сказано было так буднично, словно они знакомы давно.
– Мне не нужен постиранный шарф, – резко сказала Лариса. – Мне нужно понять, что здесь происходит.
Майя посмотрела мимо неё, на мокрую дорогу.
– Не всё сразу.
– А что сразу? Взять чужие вещи, сидеть в чужой сторожке, молчать и ждать, пока я сама догадаюсь?
Лицо Майи почти не изменилось. Только пальцы на дверной ручке сжались крепче.
– Я ждала не этого. Я думала, вы сначала письмо прочитаете.
– Я прочитала. Там ничего нет.
– Там есть главное. Не спешить.
Это её «не спешить» Ларису уже выводило из себя. Когда всю жизнь за тебя решали сроки, чужие паузы звучат не как мудрость, а как издёвка.
Она обошла сторожку сзади, посмотрела на забор, на узкую полосу земли вдоль ворот, на старую берёзу у канавы. Да, два метра тут многое меняли. Её участок, если перенести забор, как будто терял плечо. Дом оставался. Яблони тоже. Но линия владения сдвигалась, и вместе с ней что-то внутреннее тоже ехало набок. Смешно ли цепляться за два метра? Для кого как. Когда всё остальное уже разошлось по швам, человек иногда держится именно за такие вещи.
К обеду приехала Юля. Лариса не звала её прямо, лишь вечером отправила сухое сообщение: «Буду на даче. Тут странно». Этого хватило. Дочь вышла из машины в короткой чёрной куртке, с дорожной кружкой в руке, огляделась, присвистнула и сразу заметила сторожку.
– И кто там?
– Вот и я хочу понять, – сказала Лариса.
Юля обняла её быстро, без лишних слов. У неё всегда так: будто неловкость за нежность она прикрывала скоростью.
Дом встретил их тишиной. Юля скинула кроссовки, прошла по комнатам, открыла окно, сморщилась от пыли и уже через минуту сидела на табурете с бутербродом, словно была тут не в первый раз за долгие месяцы, а вчера вечером.
– Мам, ты как? – спросила она, не глядя.
– Нормально.
– Вот это «нормально» я с детства знаю. Значит, совсем не нормально.
Лариса хотела отмахнуться, но не вышло. Юля посмотрела на конверт, на бумаги Фёдора, на термос на полке и спросила уже серьёзнее:
– Он что, давит?
– Спешит.
– А эта Майя?
– Носит дедову безрукавку и смотрит так, будто знает больше меня.
Юля хмыкнула, но не улыбнулась.
– Тогда ясно, почему ты не спала.
Вслед за этим они пошли к сторожке вместе. Иногда второй человек нужен не для помощи, а чтобы сам воздух рядом стал плотнее.
Майя встретила их спокойно. На подоконнике стояла фотография в простой рамке. Лариса не заметила её утром, а теперь увидела сразу. Молодой отец. Совсем молодой, ещё без седины. Рядом женщина в тёмном пальто. У её колена девочка лет шести, тонкая, серьёзная, в большой шапке. Ларисе не нужен был ничей комментарий, чтобы внутри всё оборвалось.
Вот, значит, как.
Вот где он задерживался у сторожки. Вот почему мать иногда замолкала на полуслове, когда речь заходила о весне конца девяностых. Вот почему в письме нет имени. Потому что имя говорить всегда тяжелее, чем молчать.
Юля взяла рамку первой, глянула, перевела взгляд на Майю и ничего не сказала. Лариса же поставила чашку так резко, что чай плеснул на стол.
– Вы это специально оставили на виду?
Майя не отвела глаз.
– Нет. Я не прячу.
– Конечно. Чего уж теперь.
– Мам, подожди, – тихо сказала Юля.
Но Лариса уже не могла остановиться. Все недосказанности последних лет, развод, пустой дом в городе, тяжёлая тишина с матерью, вечное ощущение, что важное всегда говорили не ей, поднялись сразу и без очереди.
– Значит, у него была ещё одна жизнь? И все, кроме меня, это знали? Вы ради этого сюда пришли? С вещами, с письмами, с фотографиями? Чтобы я сама сложила картинку и ещё спасибо сказала?
Майя побелела, хотя до этого лицо у неё будто вовсе не менялось.
– Вы сложили не ту картинку.
– А какую? Удобную для вас?
Юля шагнула к Ларисе, коснулась её локтя, но та отдёрнула руку. В такие минуты любое прикосновение кажется не поддержкой, а попыткой остановить дыхание.
Майя сняла с гвоздя безрукавку, аккуратно сложила её и положила на стул.
– Хорошо, – сказала она. – Я уйду к вечеру.
Сказала без нажима. И оттого стало совсем тяжело.
Они вернулись в дом молча. Юля первой нарушила тишину.
– Ты сейчас сама на себя не похожа.
– А на кого я должна быть похожа?
– На человека, который хотя бы даёт договорить.
Лариса села у стола и уткнулась лбом в ладони. Пальцы дрожали. Не сильно. Но так, что чашку пришлось поставить подальше.
– Ты не понимаешь.
– А ты не даёшь понять.
Слова дочери были резкими, но в них не было упрёка ради упрёка. Скорее усталость. Та самая, с которой дети смотрят на родителей, когда видят, как взрослые снова выбирают старую реакцию только потому, что она знакома.
К вечеру Фёдор пришёл с двумя мужчинами и рулеткой. Даже без звонка. Даже без паузы на вежливость. Он стоял у калитки и уже показывал рукой, где должен идти новый забор. Лариса увидела это из окна, резко встала и вышла на улицу, забыв на столе телефон.
Майя как раз закрывала дверь сторожки. Свет внутри уже не горел. Без него домик выглядел маленьким и сирым, как будто за день из него вынули всё тёплое.
– Мы ничего не начинаем, пока я не подпишу, – сказала Лариса.
Фёдор приподнял брови.
– Так в том и дело, что надо бы сегодня закрыть. Люди свободны, техника подогнана, всё рассчитано.
– Не мной рассчитано.
– Лариса, не усложняй. У тебя там кусок земли, который только мешает. Я тебе как председатель объясняю.
– А я тебе как владелица говорю: нет.
Мужчины с рулеткой переглянулись. Один даже отступил на шаг. Видно было, что они тут не из идейности, а ради обычной подработки, и чужой семейный узел им совсем не нужен.
Фёдор перевёл взгляд на Майю.
– А ты чего стоишь? Я же сказал, вопрос закрываем.
Вот тут Лариса наконец услышала главное. Он разговаривал не с ней. С Майей. Как с человеком, который должен был вести себя тихо, благодарно и вовремя исчезнуть.
Юля, до этого молча стоявшая у крыльца, вдруг сказала:
– Мам, термос.
– Что?
– Дедов термос. Он тяжёлый был. Я его брала, он не пустой.
Лариса повернулась так быстро, что шея отозвалась резкой тянущей болью. Термос. Тот самый, на полке. Тяжёлый. И ведь правда, когда она брала его утром, пустым он не казался. Почему не открыла? Почему вообще решила, что всё уже поняла?
Она вошла в дом, сорвала крышку, встряхнула. Сначала ничего. Затем, когда перевернула термос горлышком вниз, из него медленно выпал свёрнутый лист, тонкий, туго скрученный и перевязанный швейной ниткой. Следом выскользнула маленькая записка, выцветшая, на другой бумаге.
Почерк матери.
Лариса села прямо на табурет. Юля стояла рядом, не дыша. Снаружи глухо доносился голос Фёдора, но слова уже не собирались в смысл.
Записка матери была короткой: «Не сердись на меня, если найдёшь это позже, чем надо. Я тогда выбрала тишину, а не разговор. Но девочку гнать не дала. И не дам, если когда-нибудь вернётся».
Лариса перечитала. Один раз. Ещё раз. Внутри как будто разжалась какая-то ржавая пружина.
Второй лист оказался письмом отца. Длиннее первого. Уже с датой. Апрель, двадцать шесть лет назад.
Он писал, что однажды привёл в сторожку женщину с дочерью. Не для тайны и не для новой жизни, а потому что у них в один день разом исчезло место, где можно было пересидеть весну. Бумаги на жильё застряли, родственники медлили, и им нужно было всего семнадцать дней, чтобы дождаться ответа из города. Мать Ларисы сначала молчала и злилась не на них, а на то, что ей ничего не объяснили сразу. А после принесла одеяло, кастрюлю щей и старую детскую шапку. Девочку звали Майя. Ей было шесть. Она боялась громких голосов и всё время держалась за край стола. Фёдор, тогда ещё помощник председателя, знал об этом лучше многих, потому что именно он передавал письма и обещал помочь с бумагами. Отец писал и другое: если когда-нибудь у въезда снова начнут делить землю, смотри внимательно, кому выгодно, чтобы сторожка стояла пустой.
Лариса опустила листы на стол.
Вот и всё. Никакой второй семьи. Никакой тайной жизни, которую утаили от неё назло. Была человеческая история, в которой взрослые не сумели вовремя поговорить, а она, уже взрослая, за несколько часов повторила их ошибку точь-в-точь.
Юля села напротив.
– Ну?
Голос у неё был тихий. Не торжествующий. И от этого ещё тяжелее.
– Я была не права, – сказала Лариса.
Сказать это вслух оказалось почти физически трудно. Будто каждая буква сначала цеплялась за горло.
Снаружи хлопнула дверь машины. Мужчины, видимо, уехали. Фёдор не ушёл. Его шаги послышались у крыльца. Лариса встала, взяла оба письма и открыла дверь сама.
Он стоял под моросящим дождём, раздражённый и уже не такой уверенный, как час назад.
– Ну что, подписываем завтра? – спросил он, будто ничего не произошло.
– Нет.
– Ты даже документы не смотрела как следует.
– А мне уже хватило.
– Лариса, не надо устраивать представление.
– Это не представление. Это мой участок, и сторожка тоже не твоя.
Фёдор усмехнулся коротко.
– Да кому она нужна, эта сторожка?
– Тебе, – спокойно сказала Лариса. – И полоса у въезда тебе нужна. Очень нужна. Раз уж ты так спешишь.
Он сделал шаг ближе.
– Не выдумывай.
– Я ничего не выдумываю. Ты знал, кто здесь жил раньше. Знал, кому отец помогал. И знал, почему мать не позволила их гнать. А сейчас решил, что проще всего сделать вид, будто это место пустое и ничьё.
Впервые за всё время Фёдор отвёл глаза.
Этого хватило.
Наутро он собрал собрание у домика правления. Рано. Видимо, надеялся решить всё до приезда дачников с электрички. Но людей пришло больше, чем он ждал. Тамара стояла у окна, сложив руки на груди. Молодая пара с крайней линии держалась вместе, но слушала внимательно. Два пенсионера из соседнего ряда переговаривались шёпотом. Воздух в комнате был сырой, тяжёлый от мокрых курток и крепкого чая из пластиковых стаканов.
Фёдор начал по-деловому. Про удобный въезд. Про общее благо. Про современный формат доставки. Про то, что сторожка всё равно уже устарела. Лариса слушала и чувствовала, как дрожь, которая с вечера сидела в коленях, поднимается выше, а затем вдруг проходит. Словно тело само решило: хватит.
Когда он договорил, она встала.
Никакой речи заранее у неё не было. Только письма в кармане плаща и ясное ощущение, что отступить уже не выйдет.
– Я согласия не даю, – сказала она. – И пока не будет полной проверки бумаг по въезду, ничего тут переносить нельзя.
Фёдор скривился.
– На каком основании?
– На основании того, что вы торопите решение, которое выгодно вам. И на основании того, что это место не пустое. Никогда пустым не было.
По комнате прошёл шорох.
Лариса достала записку матери, развернула, но читать вслух всё не стала. Только подняла глаза на соседей.
– Много лет назад в сторожке уже жила женщина с ребёнком. Мои родители дали им угол на несколько дней, пока не решался их вопрос. Никто это место не занимал силой. Никто ничего не отбирал. Люди просто не прошли мимо. И я не пройду.
Тамара кивнула первой. Не шумно. Просто кивнула.
За ней заговорили остальные. Кто-то вспомнил ту весну. Кто-то сказал, что сторожка у въезда нужна хотя бы как опорная точка, а не как чей-то карман. Молодая пара спросила, где смета. Пенсионер в сером свитере поинтересовался, почему решение выносят без нормального обсуждения. И Фёдор вдруг оказался не во главе комнаты, а в середине чужих вопросов, от которых уже нельзя было отмахнуться одной папкой.
Майя стояла у двери. Всё так же тихо. Всё так же без лишних движений. Но опущенных глаз уже не было.
После собрания люди расходились долго. Весенний воздух стал светлее. Дождь наконец закончился. На дорожках блестела вода, и весь посёлок, ещё пустой, сырой, сонный, выглядел так, будто его только что осторожно разбудили.
Лариса подошла к Майе не сразу. Сначала помогла Тамаре донести пакеты до калитки. Потом вернула соседу забытый стакан. Потянула время, как тянут его все, кому стыдно за свои собственные слова. Но бесконечно тянуть нельзя.
Майя стояла у сторожки и держала в руках сложенную синюю безрукавку.
– Это ваше, – сказала она.
Лариса покачала головой.
– Пусть пока висит тут.
Майя молчала.
– Я ошиблась, – сказала Лариса. – И вчера сказала вам лишнее.
– Вы не знали всего.
– Но решила раньше, чем узнала.
Майя чуть пожала плечами.
– Так люди и делают.
Ответ был не колкий. Не великодушный. Просто точный. И в этой точности вдруг оказалось больше принятия, чем было бы в любых утешениях.
Юля приехала к вечеру снова, уже с пакетом продуктов и новой белой занавеской, которую купила по дороге. Она не стала ничего обсуждать. Только спросила, где молоток, и через десять минут уже стояла на стуле у окна сторожки, вытянув руку к карнизу.
– Ровно? – спросила она.
Лариса отступила на шаг.
– Чуть левее.
– Так?
– Теперь да.
Майя смотрела на них с порога, и на её лице впервые появилось что-то похожее на лёгкую усталую улыбку. Не широкую. Короткую. Но живую.
В доме у Ларисы закипал чайник. На столе лежали письма, уже расправленные, и старый шарф, высохший после стирки. Вечер тянулся спокойно. Не радостно, не безоблачно, а именно спокойно, как тянутся редкие часы, когда в голове уже нет спора, а есть только ясность. Продаст ли она дачу? Неизвестно. В этом месте у неё ещё слишком много несобранного. Но уезжать, закрыв за собой всё и сразу, она больше не хотела.
Ночью Лариса проснулась на минуту и посмотрела в окно. Свет в сторожке горел. Тот же жёлтый квадрат, тот же тихий домик у въезда, та же сырость на дорожке. Но теперь он не казался чужим.
На рассвете она вышла на улицу в свитере, без куртки, хотя было зябко. Песок под ногами ещё держал влагу. Птицы уже перекликались в голых ветках. Из сторожки тянуло свежим чаем. На подоконнике за новой занавеской стояла белая чашка. Юля, не выспавшаяся и смешная, прошла по доскам, придерживая волосы, и махнула рукой, даже не останавливаясь.
Лариса подошла к калитке, взялась за сухую ручку и обернулась.
Свет в окне всё ещё горел. И гасить его не хотелось.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии, а также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: