– Тамар, ужин когда?
Я только что вошла в квартиру. Сапоги мокрые, пакет с продуктами в руке, куртка не расстёгнута. Сергей лежал на диване — в ложбине, которая за восемнадцать лет приняла форму его тела. Пульт в правой руке. Телевизор бубнил что-то про футбол.
Я поставила пакет на пол. Разулась. Повесила куртку.
– Через сорок минут, – сказала я.
– Побыстрее бы. Жрать охота.
Побыстрее. Я отработала десять часов на кассе в «Магните». Ноги гудят. Спина — как чугунная плита. А он лежит с пультом и хочет побыстрее.
Восемнадцать лет. Каждый день — одно и то же. Я прихожу. Он лежит. Я готовлю. Он ест. Я мою посуду. Он переключает канал. Потом я ложусь, а он ещё смотрит. А утром — опять: «Тамар, завтрак где?»
Восемнадцать лет он не приготовил ничего. Ни разу. Ни яичницы. Ни бутерброда. Даже чайник — и тот не всегда ставит сам.
Я достала из пакета курицу, картошку, лук. Включила плиту. На запястье — побелевший рубец от старого ожога. Три года назад доставала противень, рукавица соскользнула, металл впечатался в кожу. Сергей тогда даже не встал с дивана. Крикнул из гостиной: «Лёд приложи!»
Пока жарилась курица, я открыла телефон. Приложение банка. Отдельный счёт — тот, о котором Сергей не знал. Я завела его шесть лет назад. Переводила по три-пять тысяч в месяц. Иногда — с зарплаты. Иногда — со сдачи, которую Сергей не пересчитывал. Иногда — с мелких подработок: я по выходным пекла пироги на заказ для соседей.
На счёте — триста восемьдесят тысяч рублей. Я копила на море. Одиннадцать лет без отпуска. Последний раз я «отдыхала» в пятнадцатом году — три дня у сестры в Воронеже. Сергей не поехал. Сказал: «Зачем мне Воронеж?»
Зачем. Зачем мне отпуск. Зачем мне море. Зачем мне вообще что-то, кроме кухни.
Курица пожарилась. Я подала ужин. Сергей ел, не отрываясь от экрана. Я села напротив и перевела ещё четыре тысячи на тайный счёт.
В субботу приехала Зоя Матвеевна. Свекровь. Семьдесят девять лет, но энергии — на двух молодых. Маленькая, сухая, с голосом, который пробивает стены.
Я сварила борщ. С утра — на мясном бульоне, свёкла запечённая, заправка томатная. Четыре часа работы.
Зоя села за стол. Попробовала. Поморщилась.
– Тамара, ты даже борщ сварить нормально не можешь, – сказала она. – Перебарщиваешь с томатом. Моя невестка — горе.
Сергей хлебал борщ и молчал. Как всегда.
Я посмотрела на тарелку Зои. Она была пустая. Дочиста.
– Зоя Матвеевна, – сказала я. – Вы съели три тарелки.
Она замерла с ложкой.
– Что?
– Первую — с хлебом. Вторую — без хлеба. Третью — со сметаной. Я считала.
Зоя побагровела. Сергей поднял голову.
– Тамар, ну хватит, – сказал он. – Мама же не со зла.
Не со зла. Восемнадцать лет — не со зла. Каждый визит — критика. Борщ пересолен, котлеты сухие, пироги толстые, плита грязная, занавески старые. И ни разу — ни разу — «спасибо, Тамара».
Я собрала посуду и ушла на кухню. Мыла тарелки и слушала, как Зоя за стеной рассказывает Сергею про соседкину невестку, «которая каждое лето возит свекровь на юг».
Тем вечером я домыла посуду, вытерла руки, потёрла ожог на запястье — он зудел, когда нервничала — и открыла сайт туроператора.
Турция. Анталья. Всё включено. Двенадцать дней. Вылет — двадцать первого июня. Суббота.
Двадцать первое июня — день рождения Сергея.
Я долго смотрела на дату. Потом на цену. Сто сорок две тысячи. Потом на счёт — триста восемьдесят. Хватит. С запасом.
Нажала «Забронировать».
За две недели до отъезда Сергей вручил мне список. Лист А4, его почерк — крупный, размашистый, с нажимом. Восемнадцать позиций.
Холодец. Оливье. Шуба. Буженина. Курица запечённая — две штуки. Пироги с мясом — двадцать. Пироги с капустой — двадцать. Блины с начинкой — три вида. Рулет из лаваша. Салат «Цезарь» (он думал, что «Цезарь» — это когда много майонеза). Нарезка — три вида. Хлебная корзина. Морс. Компот. И торт — «чтобы большой, на всех хватило».
Восемнадцать позиций. На двадцать четыре человека. Он обзвонил всех сам — родню, друзей, соседей. Не спросил меня. Не поинтересовался, хочу ли я. Не предложил помощь.
– Справишься, – сказал он, прикрепляя список магнитом к холодильнику. – Ты же у нас мастерица.
Мастерица. Восемнадцать лет — мастерица. Бесплатная, бессловная, безотказная.
– Справлюсь, – ответила я.
Он кивнул и ушёл на диван. Пульт — в правую руку. Ложбина приняла его тело.
Тем же вечером я позвонила Кате. Дочь, тридцать один год, живёт отдельно, работает в банке. Единственный человек, который знал.
– Мам, ты серьёзно? – спросила она.
– Серьёзно.
– В его день рождения?
– Да.
Пауза.
– Он же... мам, он же с ума сойдёт. Двадцать четыре человека. Без еды.
– Катюш, я одиннадцать лет не видела моря. Одиннадцать. Он за это время ни разу не предложил мне отпуск. Ни разу не спросил — «Тамар, а ты куда хочешь?». Зато каждый месяц — застолье. Четырнадцать-шестнадцать раз в год я стою у плиты по два дня. А он лежит на диване.
Катя молчала.
– Чемодан я привезу к тебе, – сказала я. – Заберу в пятницу вечером.
– Хорошо, мам.
Маленький синий чемодан. Я купила его пять лет назад — на распродаже. Он стоял в шкафу, ни разу не использованный. Теперь я сложила в него: купальник, два платья, сандалии, крем от солнца, книгу. Отвезла к Кате.
Список на холодильнике остался. Восемнадцать позиций. Почерк Сергея. Я не сняла его. Пусть висит.
Пятница, двадцатое июня. Канун дня рождения Сергея. Обычно в этот день я уже стою на кухне — рублю мясо на холодец, ставлю тесто на пироги, запекаю буженину. Весь день и полночи. Ложусь в два, встаю в шесть — и продолжаю.
В эту пятницу я пришла с работы, переоделась, взяла сумку.
– Я к Кате, – сказала я Сергею. – Вернусь поздно.
Он не оторвался от телевизора.
– Ладно. Но завтра чтобы к семи всё готово было. Гости к двенадцати.
– Конечно, – сказала я.
Вышла. Закрыла дверь. Посмотрела на неё — обитая коричневым дерматином, вмятина от Серёжиного кулака (однажды забыл ключи, стучал). За этой дверью — восемнадцать лет. Кухня, плита, ожог на запястье, ложбина в диване.
Поехала к Кате. Забрала чемодан. Вызвала такси в аэропорт.
В такси позвонила Катя:
– Мам, ты точно?
– Точно.
– Он позвонит.
– Знаю.
– Что мне говорить?
– Правду.
Аэропорт Домодедово. Регистрация на рейс Москва–Анталья. Вылет в шесть тридцать утра. Я сидела в зале ожидания с синим чемоданом и смотрела на табло. Вокруг — семьи, пары, дети. Я — одна. Впервые за восемнадцать лет — одна. И мне было так хорошо, что защипало в носу.
Субботнее утро. Шесть пятнадцать. Самолёт на рулёжке. Телефон вибрирует.
Сергей. Семь пропущенных.
Восьмой звонок — я взяла.
– Тамар, ты где?! – голос хриплый, сонный, злой. – Кухня пустая! Ничего не готово! Гости через пять часов!
– Я в самолёте, – сказала я.
Пауза. Длинная. Слышно, как он дышит.
– В каком самолёте?
– В том, который через три часа приземлится в Анталье. Турция. Двенадцать дней. Всё включено.
– Ты... ты с ума сошла?! У меня день рождения! Двадцать четыре человека!
– Список на холодильнике. Восемнадцать блюд. Справишься — ты же у нас хозяин.
– Тамара!!
– Сергей, я не была в отпуске одиннадцать лет. Одиннадцать. Ты ни разу не спросил — хочу ли я куда-нибудь. Зато каждый месяц составляешь списки на застолья. Восемнадцать лет я готовлю на всю твою родню. Бесплатно. Без выходных. Без «спасибо». Вчера ты даже не поинтересовался, во сколько мне вставать, чтобы всё успеть. Ты лёг на свой диван и сказал «к семи чтобы готово».
Тишина. Стюардесса попросила выключить телефон.
– Хорошего дня рождения, Серёж. Я позвоню, когда долечу.
Отключилась.
Самолёт разогнался. Отрыв от полосы. Я откинулась в кресле. Посмотрела на запястье — побелевший рубец от противня. Три года назад. «Лёд приложи!» — крикнул он с дивана.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время — просто так, без повода. Потому что подо мной — облака, впереди — море, а в кармане — ни одного списка из восемнадцати блюд.
Прошло две недели. Я вернулась загорелая. В аэропорту меня встретила Катя — с цветами. Сергей не приехал.
Дома он сидел на диване. В ложбине. Пульт в руке. Не повернулся, когда я вошла.
На кухне — сковородка с остатками яичницы. Пустая упаковка пельменей. В раковине — гора посуды. Он не мыл её, наверное, с моего отъезда.
Я поставила чемодан в прихожей. Прошла мимо кухни. Не стала мыть.
– Тамар, – сказал он из гостиной. Не поворачиваясь.
– Что?
– Мама звонила. Сказала, ты опозорила меня.
– А что было на дне рождения?
Он замолчал. Потом:
– Заказали пиццу. И роллы. На восемь тысяч. Скинулись.
Двадцать четыре человека. Восемнадцать блюд в списке. Пицца и роллы.
Катя прислала мне скриншот. Кто-то из гостей — племянник Серёжи — выложил фотографию: пустой стол, белая скатерть, список из восемнадцати блюд на холодильнике в кадре. Подпись: «Когда жена устала». Триста двенадцать лайков. Комментарии — пополам. «Молодец тётя Тамара» и «Как можно так с мужем, это жестоко».
Зоя Матвеевна позвонила один раз. Коротко:
– Ты опозорила моего сына перед всеми. Ты не женщина.
И бросила трубку.
Сергей не разговаривает со мной вторую неделю. Ест яичницу и пельмени. Я не готовлю. Впервые за восемнадцать лет — не готовлю.
Кухня чистая. Плита холодная. Список на холодильнике — я не сняла его. Он висит. Восемнадцать позиций, крупный почерк. Как памятник.
Иногда вечером я сижу у окна. Смотрю на двор. На руке — загар. На запястье — рубец от противня. Но он уже не чешется.
В Турции я купила себе серьги. Маленькие, с бирюзой. Под цвет моря, которое я видела каждое утро двенадцать дней. Первое море за одиннадцать лет. Я плавала, лежала на песке, ела в ресторане — и никто не говорил «побыстрее бы».
Список на холодильнике. Ложбина в диване. Ожог на запястье. Восемнадцать лет.
Перегнула я? Можно ведь было улететь на следующий день — не в его день рождения, не при двадцати четырёх гостях. Можно было предупредить. Можно было поговорить.
Но я говорила. Одиннадцать лет. Он не слышал.
Правильно я сделала? Или это было слишком жестоко — пустой стол, пицца вместо холодца и фотография с тремястами лайками? А вы бы улетели?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.