Галина сидела в своей однокомнатной квартире на девятом этаже, смотрела на пыльный откос окна, где стояла герань, которую она забрала из их с Виктором трешки, и чувствовала, как тишина давит на уши. Тишина какая-то мертвая, от которой хотелось выть.
Прошел почти год с момента, как они поставили последние подписи в документа о разводе, и если честно, первое время Галина летала. Ей казалось, что она сбросила с плеч тяжелый мешок, который тащила на себе двадцать шесть лет. Витя вечно сопел по ночам, оставлял мокрое полотенце в ванной, а по выходным требовал, чтобы она жарила котлеты. Как же это надоело! Как же Гале хотелось острого, яркого, как в молодости, когда можно было ни перед кем не отчитываться.
Она тогда пришла к своей давней приятельнице Свете, с которой они вместе начинали работать в бухгалтерии еще в девяностые, и выложила все как на духу.
— Света, я не могу, — говорила Галина, комкая в руках бумажную салфетку. — Он меня просто вымораживает. Сидим вечером и молчим. Телевизор смотрим. Спросишь его: «Вить, может, сходим куда?» — а он: «Куда идти? Дома хорошо». Дома! Столько лет на одном диване!
Светлана, женщина энергичная, лет десять как разведенная и, по собственному выражению, «наконец-то зажившая полной жизнью», только поджала губы и закатила глаза.
— Галя, очнись, — голос у Светы был низкий, прокуренный. — Тебе сколько? Пятьдесят пять? Самое время! Пока ноги ходят, пока спина гнется. Мы с девчонками вон в прошлую субботу в караоке зажигали до трех ночи! А Нина с турбазы приезжала, говорит, там такая компания собирается, песни у костра, лыжи зимой… А ты? Котлеты?
Галина тогда слушала и чувствовала, как внутри закипает злость на Витю, на эту его унылую правильность, на то, что жизнь утекает сквозь пальцы, пока она стоит у плиты.
Подлила масла в огонь и младшая племянница Леночка, студентка-психолог, которая на семейном ужине по случаю праздника заявила с умным видом:
— Теть Галя, вы в созависимых отношениях. Это когда ты живешь не свою жизнь, а обслуживаешь чужую. Вам нужно сепарироваться, найти себя. Вы заслуживаете счастья.
— Слышал? — повернулась тогда Галя к мужу. — Я заслуживаю счастья.
Виктор отложил газету (да, он до сих пор читал газеты, это тоже бесило), снял очки и посмотрел на жену своим спокойным, чуть удивленным взглядом.
— Галя, ты это о чем? — спросил он ровно. — Какое счастье? У нас дочь выросла, внук есть, живем небогато, но крыша над головой есть. Что тебе надо?
— Жить хочу! — выкрикнула она тогда громче, чем следовало, так что внук испуганно посмотрел из-за стола. — А не доживать! С тобой я задыхаюсь!
Дочь, Наталья, тогда промолчала, только переглянулась с отцом, но ничего не сказала. У Наташи своя жизнь — муж, сын, работа в поликлинике, ей было не до родительских разборок.
Развод прошел на удивление буднично. Виктор не устраивал сцен, не бил посуду, не валялся в ногах. Он только спросил:
— Точно решила?
— Точно.
— Ну, смотри.
И он пошел писать заявление. Это, кстати, Галин тогда тоже разозлило. Ну почему он не борется? Почему не говорит: «Галя, останься, я все исправлю, я буду ходить с тобой на танцы»? А он просто взял и согласился, будто сам только и ждал. Это укрепило ее в мысли, что она все делает правильно.
Трешку продали быстро. Рынок был хороший, квартира в центре, хоть и старый фонд. Выручили приличную сумму, поделили пополам, как договорились, без скандалов. Виктор купил себе однушку на Юго-Западной, в простой панельной пятиэтажке. Галина Сергеевна взяла квартиру в новостройке, подальше от центра, но с видом на парк. Ей казалось, что с новым жильем начинается новая жизнь.
И сначала так оно и было.
Она вступила в клуб по интересам при доме культуры, познакомилась с компанией Светы. Женщины все были бойкие, самостоятельные, с прическами, с маникюром. Каждые выходные были расписаны. То «Пятница» в торговом центре с бесконечными примерками, то поход в ресторан грузинской кухни, где они пили вино и громко смеялись над мужиками, которые «только и могут, что носки по квартире раскидывать». То выезд на природу — арендовали домик на базе отдыха, жарили шашлыки, танцевали под музыку восьмидесятых, которую Галина обожала.
— Ну как? — спрашивала Света, хлопая ее по плечу. — Чувствуешь разницу? Твой Витя сейчас сидит дома, телик смотрит, а ты королева!
— Какой он уже мой, — отмахивалась Галина Сергеевна, хотя внутри было приятное щекочущее чувство свободы. — Бывший.
— Бывший, — кивала Светлана. — И правильно. Молодец, что решилась. Не то что некоторые, до старости в болоте киснут.
Но постепенно, где-то через полгода, Галя начала замечать, что веселье это какое-то… одинаковое. Все одни и те же лица, одни и те же шутки про бывших, одни и те же песни. Возвращаясь в свою чистенькую, идеально прибранную однушку, она ловила себя на мысли, что ей не хочется включать свет. Она садилась на кухне, пила чай из кружки, которую купила в новой линейке — яркой, оранжевой, — и думала о том, что в старой жизни у нее была кружка с золотистым ободком, парная, к Витиной. Витя любил пить чай из своей, с трещинкой на дне, и никогда не выбрасывал, приговаривая: «привык».
Галина Сергеевна тогда морщилась от его слов, а теперь вдруг поймала себя на том, что сама ищет в магазине такую же посуду. Глупость, конечно.
Стали напрягать и посиделки. Вместо кайфа от свободы пришла какая-то тягостная бессмысленность. Света рассказывала, как ей хорошо одной, как она ни от кого не зависит, а Галина смотрела на нее и думала: «А чего ты тогда каждые выходные ищешь, куда бы выйти? От чего бежишь?»
Однажды, это было уже глубокой осенью, когда зарядили дожди и настроение было хуже некуда, Галина пришла к Свете домой. Та открыла дверь в халате, без макияжа, с растрепанными волосами.
— О, привет, — сказала Света не слишком радостно. — А я думала, ты сегодня с Ленкой в кино.
— Передумала, — сказала Галя, проходя в прихожую. — Скучно с ними. Все о своем: кто алименты не заплатил, кто любовника завел. Слушать тошно.
Они прошли на кухню. Светлана поставила чайник. На столе стояла вазочка с печеньем, лежал забытый спичечный коробок. Галя машинально взяла его в руки и увидела, что на нем написано название какого-то санатория подмосковного.
— Это что? — спросила она.
Светлана махнула рукой, наливая кипяток в кружки.
— Да ерунда. Ездила тут на выходные. Подумываю путевку взять на ноябрь.
— Одна?
— А с кем? — Светлана усмехнулась. — С тобой? Так ты все выходные занята.
Галина Сергеевна покрутила коробок.
— Слушай, Свет, а тебе не надоело? — спросила она, сама не ожидая от себя этого вопроса.
Светлана подняла брови.
— Что именно?
— Ну, вот это все, — Галина Сергеевна обвела рукой пространство, как бы обозначая всю их свободную жизнь. — Беготня, посиделки. Думать постоянно, куда бы еще рвануть, чтобы не сидеть одной. Ты когда в последний раз дома была? Просто так, с книжкой?
Светлана помолчала, потом вздохнула и села напротив.
— Галя, ты чего раскисла? — спросила она, но голос ее уже не был боевым. — Нормально все. Жизнь идет.
— У Вити, наверное, тоже жизнь идет, — тихо сказала Галина Сергеевна и сама удивилась, что произнесла это имя.
Светлана насторожилась.
— Ой, только не начинай. Забудь ты про своего Виктора. Сто раз говорили: назад дороги нет. Самовнушение это все. Ты просто устала, витаминов не хватает. Поехали со мной в санаторий, развеешься.
Но Галя чувствовала, что это не витамины. Это было что-то глубже, какая-то огромная, размером с дом, ошибка, которую она начала осознавать, но боялась признать даже себе.
Она стала замечать вещи, на которые раньше не обращала внимания. В супермаркете она брала с полки кефир, который любил Витя, — с пятипроцентной жирностью, хотя сама всегда брала обезжиренный. Потом стояла у витрины и смотрела на кефир в своей руке, как на предателя. Она ловила себя на том, что готовит его фирменные блюда — картошку с грибами, которую он обожал, а сама ела через силу, потому что готовить на одну порцию было бессмысленно.
Она звонила дочери чаще обычного, пыталась разговорить ее, расспросить про внука, про работу, но каждый раз, сама того не желая, сводила разговор к отцу.
— Как там… твой отец? — спрашивала она небрежно, как бы между делом.
Наташа отвечала скупо и односложно:
— Нормально, мам. Живет.
— Звонит?
— Звонит.
— Не жалуется?
— Мам, — голос Натальи становился тверже. — Ты сама этого хотела. Не надо сейчас.
И Галина замолкала, обиженно поджимая губы, хотя понимала, что дочь права.
С каждым днем тоска становилась физической. Она стала напоминать не боль, а скорее тяжесть в груди, какое-то инородное тело, которое мешало дышать. Галя перестала ходить на посиделки с подругами, придумывая отговорки. Света сначала возмущалась, потом обиделась и перестала звонить. Компания рассосалась так же легко, как и образовалась.
И вот однажды вечером, когда на улице было сыро и темно, а в квартире стояла та самая мертвая тишина, Галина вдруг поняла, что больше не может. Она надела пальто, спустилась вниз и села в автобус до Юго-Западной.
Она не планировала это. Ноги сами принесли ее к пятиэтажке, где бывший муж купил себе квартиру. Она остановилась под фонарем, не зная, что делать дальше. Позвонить в дверь? Сказать: «Витя, я дура, я все поняла»? Сердце колотилось, ладони вспотели.
Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и ждала. Ждала, сама не зная чего. Может быть, того, что он выйдет из подъезда, увидит ее, и все само собой разрешится.
Она простояла так, наверное, минут сорок. Промерзла до костей. Уже хотела повернуть и уйти, проклиная себя за слабость, как дверь подъезда открылась.
Сначала она увидела бывшего мужа. Он вышел, придерживая дверь рукой. На нем был его старый коричневый пуховик, за который она всегда ругала, потому что он был немодный, но в котором мужу было тепло. Шапка вязаная, серая, она сама ему купила лет пять назад на рынке.
А следом за ним вышла женщина.
Женщина была в короткой дубленке, с аккуратной стрижкой, смеялась чему-то, что он сказал. Она легко взяла его под руку, и Виктор не отстранился, а наоборот, чуть придвинулся к ней, склонил голову, что-то отвечая. Они пошли по тротуару, не спеша, плечо к плечу. Галина увидела, как ее муж, который ни за что не хотел выходить из дома по вечерам, смотрит на эту женщину с такой нежностью, от которой у Гали перехватило дыхание.
Она не окликнула их, не смогла. Она стояла под фонарем, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а ее собственная глупость наваливается на плечи бетонной плитой.
Дома, скинув промокшие сапоги, она первым делом схватила телефон и набрала дочь. Наташа ответила не сразу, а на фоне слышался голос внука, не желающий делать уроки.
— Наташа, я была сейчас на Юго-Западной, — выпалила Галина Сергеевна без приветствия. — Я видела отца. Он шел с какой-то… с женщиной.
В трубке повисла пауза. Потом Наталья вздохнула тяжело, со значением.
— Мам, а зачем ты туда ездила?
— Неважно. Ты знаешь про нее?
— Знаю, — спокойно сказала Наталья.
— И давно?
— Несколько месяцев. Они познакомились в подъезде. Она живет этажом выше, у нее квартира как раз над ним. У нее тоже взрослые дети, живут отдельно. Она работает в библиотеке, кажется.
Галина Сергеевна прижала свободную руку к груди, туда, где болело.
— И что? Они просто гуляют? Или…
— Мам, они живут вместе, — голос дочери был ровным, без осуждения, но и без жалости. — У него все серьезно. Она переехала к нему где-то месяц назад.
— Как это, переехала? — Галина Сергеевна почти выкрикнула это. — Он говорил, что ему нормально и одному! Он…
— Мам, — перебила Наташа. — Папа счастлив. Я давно его таким не видела. Они много ездят. В прошлые выходные были в Суздале, просто так, спонтанно. Он говорит, что она ему компанию составила в поход за грибами, а раньше он один ходил или с соседом. Они вместе лес любят.
Галина Сергеевна слушала и чувствовала, как каждая фраза, как нож, входит в нее. Лес. Он любил лес. А она терпеть не могла ходить в лес, потому что там комары и грязь, и всегда говорила ему: «Вить, ну что ты там забыл? Сидел бы дома». А теперь он ходил в лес с другой. И в Суздаль ездил, спонтанно. С ней. С этой… библиотекаршей.
— А чего ж ты мне не сказала? — спросила Галина Сергеевна тихо, обиженно, как маленькая девочка. — Я же мать.
— А зачем? — вопрос Наташи был резонным, но от этого не менее болезненным. — Ты сама ушла. Ты сама сказала, что тебе нужна свобода. Я не хотела тебя расстраивать. Папа попросил пока не говорить, он знал, что ты будешь переживать.
— Он попросил? — Галина усмехнулась горько. — Жалеет, значит.
— Не жалеет. Просто не хочет лишних проблем. У них все хорошо, мам. Правда. Она хорошая женщина, спокойная. Папа говорит, что с ней ему легко.
— Легко, — повторила Галя, и это слово обожгло ее сильнее всего.
Она вспомнила свои бесконечные претензии к Виктору: почему он не хочет никуда ходить, почему он такой домосед, почему ему ничего не надо. А оказывается, надо. Просто с женой ему ходить никуда не хотелось. Тяжело было. А с другой легко.
Она хотела расспросить дочь про ту женщину. Но передумала, потому что боялась услышать ответ.
— Наташ, а что мне теперь делать? — спросила она, и голос ее дрогнул, превратившись в шепот.
— Мам, я не знаю, — в голосе Наташи впервые проступило сочувствие. — Прости, но я правда не знаю. Ты взрослый человек. Наверное, надо жить дальше. У тебя своя жизнь.
— Какая жизнь? — почти простонала Галия, оглядывая свою стерильно чистую, пустую кухню. — Нет у меня никакой жизни. Я дура старая. Слушала подруг, племянницу эту… «Созависимость», «сепарация»… А он… Он же ничего плохого мне не делал. Никогда.
— Мам, не надо сейчас себя казнить, — мягко сказала Наталья, и в трубке послышалось, как внук зовет бабушку, но Наталья прикрыла трубку рукой.
— А я казню, — упрямо сказала Галина, вытирая слезы. — Потому что это я виновата. Я. Не подружки, не Ленка. Я сама. Двадцать шесть лет прожили, и все выбросила из-за того, что мне захотелось на танцы.
Она замолчала, представляя, Как Витя с этой женщиной сидят сейчас на кухне у него, пьют чай из тех самых кружек, которые он, может быть, уже выбросил. Или не выбросил? Витя вообще не любил ничего выбрасывать. Сидят, наверное, и разговаривают. О лесе, о каких-то пустяках. А он смотрит на нее и не думает о том, что ему хочется свободы. Ему с ней и так свободно.
— Мам, ты здесь? — спросила Наталья.
— Здесь, — Галина глубоко вздохнула. — Ладно. Не буду тебя держать. Внуку передавай привет.
— Мам, — Наталья помедлила, прежде чем попрощаться. — Ты только… не делай глупостей. Не ходи больше туда. Ему сейчас это ни к чему.
— Поняла, — сухо сказала Галина. — Не пойду.
Ночью Галя не спала. Ворочалась, представляла их вдвоем: вот они на кухне, вот собираются в лес, вот едут в электричке в Суздаль. Она видела эту женщину: невысокую, аккуратную, в дубленке. И понимала, что ненавидит ее. Нет, не ее даже, а себя — за то, что уступила место, за то, что так легко, по-дурацки, сломала свою жизнь.
А наутро пришло странное спокойствие. Галина встала, сварила себе кофе, который раньше пила только по праздникам, села на подоконник и стала смотреть на серое ноябрьское небо. Мысли были тяжелые, но ясные.
Она вспомнила, как познакомилась с Витей. На танцах, между прочим. В парке культуры. Он был в белой рубашке, стеснительный, пригласил ее на медленный танец, а потом провожал до дома три месяца, прежде чем решился поцеловать. А потом была свадьба, коммуналка, рождение Наташки, трешка, которую они выбивали через суды и очереди, ремонт, который делали вместе, по выходным. Вся жизнь. И все это, выходит, ничего не стоило, раз она променяла это на походы в кафе с тетками, которым лишь бы посплетничать.
Галина взяла телефон, открыла контакты, нашла мужа. Палец завис над кнопкой вызова. Что она ему скажет? «Витя, я все поняла, давай начнем сначала»? А он помолчит и скажет: : «Галя, не звони больше. У меня теперь другая жизнь».
Она убрала телефон.
Через несколько дней, преодолевая себя, она позвонила Свете. Та ответила сухо, еще обиженная за игнорирование.
— Свет, привет, — сказала Галина. — Я хотела извиниться. Я была не права. Во многом была не права.
— Что случилось-то? — голос Светланы смягчился, но осторожность осталась.
— Да все случилось, — Галина Сергеевна помолчала. — Ты знаешь, Витя себе женщину нашел...
Светлана не удивилась.
— Слышала краем уха. Ну а ты чего хотела? Ты его бросила. Не думала же ты, что он один до смерти сидеть будет?
— Не думала, — призналась Галина Сергеевна. — Просто… он счастлив, говорят. Очень.
— Ну и ладно, — Светлана вздохнула. — Галя, ты не переживай. И у тебя все будет. Вон, сколько мужиков вокруг!
— Не надо мне мужиков, — тихо сказала Галина Сергеевна. — Мне Витя нужен был. А я… понимаешь, я думала, что в него душу вкладывала. И вроде все делала как лучше. А теперь думаю: а может, я ничего и не делала? Может, я только и умела, что требовать? Пойди туда, сделай это, почему котлеты не вовремя?
Света молчала, и это молчание было красноречивее любых слов.
— Слушай, Галя, — наконец сказала она. — Давай я к тебе приеду? Посидим, поговорим. А то ты себя накручиваешь.
— Не надо, Свет, — отказалась Галина Сергеевна. — Я хочу побыть одна. Понять надо. Простить себя, что ли.
Она положила трубку и поняла, что, наверное, впервые в жизни говорит правду. Простить себя. Это было самое трудное.
Она стала чаще ходить пешком, много гуляла одна по парку, хотя раньше терпеть не могла одиночные прогулки. Думала, вспоминала. Иногда останавливалась посреди аллеи, закрывала глаза и чувствовала, как внутри что-то медленно, с болью, переворачивается. Не смирение, нет. Принятие. Принятие того, что она сама выбрала этот путь. И что назад уже не вернуться.
Она больше не ездила на Юго-Западную. Не звонила Виктору. Когда Наташа звонила сама и в разговоре упоминала отца, Галя слушала спокойно, не перебивала, не задавала лишних вопросов. Только однажды спросила:
— Она добра к нему?
— Да, мам, — ответила Наталья. — Очень.
— Ну и хорошо, — сказала Галина Сергеевна, и в голосе ее прозвучало что-то похожее на искренность.
Она даже сама себе удивилась. Неужели это правда — хорошо? Неужели она действительно может хотеть ему добра, даже если это добро не с ней?
Оказалось, может. Медленно, мучительно, с отвращением к собственной гордости, но может.
Через три месяца, в феврале, Галина набралась смелости и позвонила Виктору сама. Не для того, чтобы проситься назад. Просто чтобы услышать его голос.
— Здравствуй, Галя, — ответил он ровно, без удивления. — Как ты?
— Нормально. Живу. Ты как?
— Да ничего. Работаю пока. На дачу собираюсь.
— На дачу? — удивилась она. — Ты же говорил, что продашь дачу.
— Передумал, — сказал он. — Там воздух хороший. Мы с Ириной решили подсобное хозяйство завести. Курятник поставим.
Ирина! Значит, так зовут ту женщину. Галя сжала трубку, но нашла в себе силы сказать:
— Ну и правильно. Витя, я…
Она запнулась. Что она хотела сказать? Прости? Я была дурой? Я тебя люблю? Все это было правдой, но говорить это было уже поздно и, наверное, неправильно.
— Я хотела спросить, — нашлась она. — Ты тот рецепт борща не потерял? Наташка просила, а я свой куда-то задевала.
Врала она, конечно. Просто в голову пришло первое.
— А, тот, свекольный? — голос Вити потеплел, потому что воспоминания о борще были из хороших времен. — Должен быть в старой тетрадке. Я позвоню Наташе, продиктую ей, она тебе передаст.
— Спасибо, — сказала Галина Сергеевна. — Вить…
— Что?
— Ничего. Будь здоров.
— И ты, Галя, не болей.
Они попрощались. Галина долго сидела, глядя на потухший экран телефона, и думала о том, что он курятник решил поставить. С ней он не хотел никакого подсобного хозяйства, потому что она всегда говорила, что это лишняя морока, а с Ириной — пожалуйста. Что ж, значит, Ирина лучше понимала, что ему нужно. Или просто была готова это дать.
В конце концов, Галина приняла для себя простое и жестокое решение: надо жить свою жизнь. Ту, которую она сама себе построила. Без Вити, свободную. Она перестала жалеть себя. Точнее, старалась перестать.
Иногда, правда, по ночам накатывало. Но тогда Галина поворачивалась на другой бок, зарывалась лицом в подушку и шептала в темноту:
— Дура. Какая же ты дура, Галя.
А утром она вставала, варила себе кофе, надевала новое платье, которое купила сама себе на распродаже, и шла гулять. Потому что надо было жить дальше. И она жила, как умела.