Филица Семеновна ненавидела утро.
Не просто не любила. Ненавидела так, как можно ненавидеть только того, кто будит тебя каждый день уже триста лет.
Её рабочий день начинался в полночь. Она была совой. Не метафорой, а самой настоящей совой — в смысле, птицей. Но с высшим образованием по профилю «Фиксация реальности».
Генрих Палыч любил утро.
Любил так, что соседи подавали на него жалобы. В 4:45 он уже стоял на грядках, разговаривал с огурцами и радовался, что солнце снова взошло. Он был жаворонком. Тоже птицей. Тоже с образованием.
Вместе они работали в конторе «Абсолютный Абзац».
Контора занималась тем, что следила за порядком в мире. Если где-то случалась несправедливость, они её фиксировали. Если где-то возникала реальность, они её утверждали. Скучная бюрократическая работа, если честно.
Но в пятницу вечером (для Филицы — утро, для Генриха — время ужина) случилось то, что случается только в пятницу вечером.
Филица Семеновна оформляла «Ведомость учета упущенных возможностей».
Она не спала двое суток.
В ведомости она перепутала две графы.
«Кармическая задолженность» и «План по яйценоскости».
В результате боярин из дальней деревни получил долг перед вселенной в три тысячи душ. А курица вдовы-пряхи должна была нестись золотом, но начала нестись смыслами.
Утром Генрих Палыч подписал сводку.
Он был в хорошем настроении, потому что на подоконнике проклюнулся третий огурец. Он даже не посмотрел, что подписывает. Поставил печать «Споро-Согласно» и ушел полоть морковь.
К вечеру мир дал трещину.
Буквально.
Над Раздолбайским трактом повисла черная полоса. Из неё сыпались мелкие боги низшего звена и неопознанные логотипы. Боярин с перепугу начал строить коммунизм в отдельно взятой усадьбе. А курица вдовы несла такие яйца, что любая яичница превращалась в философский сборник.
— Это вы, — сказал Господин Начальник.
Его звали Господин Начальник. Имени при крещении не дали, потому что крестить его было некому — он существовал всегда, как налог на добавленную стоимость.
— Это мы, — призналась Филица.
— Мы всё исправим, — пискнул Генрих.
— Исправите, — кивнул Начальник. — Пешком. Без права на сон. Вдвоем. Это командообразование.
— Но я без утра, — начал Генрих.
— А я без ночи, — сказала Филица.
— Значит, будете работать на закате, — отрезал Начальник. — На закате работать никто не любит. Идеальный компромисс.
Лес, в который они вошли, назывался «Лес Переменчивого Настроения».
Деревья были березами. Но если вы входили с плохими мыслями, через пять минут они становились осинами, плевались серой и требовали печенье «Юбилейное».
— Абсурд, — бурчала Филица, поправляя пенсне.
— А мне нравится, — улыбался Генрих. — Трава пахнет ответственностью. И немного укропом.
— Вы неисправимый оптимист. Это раздражает.
— А вы законченный пессимист. Если бы вы были растением, то были бы кактусом, который поливают водкой.
— Я была бы агавой, — поправила Филица. — Хотя бы для текилы.
Тут тропинку перегородила курица.
Та самая.
Она сидела на пеньке и смотрела на яйцо, на котором было написано «Бытие определяет сознание».
— Вот она, — прошептал Генрих. — Первичная аномалия.
— Не подходи, — остановила его Филица.
— Почему?
— Сейчас вылупится.
— Кто?
— Диалектика. Или мем. Оба варианта плохие.
Яйцо треснуло.
Оттуда вылез маленький лысый цыпленок. Он посмотрел на них усталыми глазами регионального менеджера и заговорил:
— Коллеги, вы нарушили экваториальную константу. Теперь у мира бухгалтерия не сходится. Совы просыпаются на заре. Жаворонки страдают бессонницей. Хаос.
— Где точка сборки? — спросила Филица.
— Там, — цыпленок махнул крылом в сторону холма.
На холме стояла Избушка на Курьих Ножках. Но ноги были человечьи, в лабутенах. Избушка явно переживала кризис среднего возраста.
— Баба-яга? — удивился Генрих.
— Баба-яга в декрете, — вздохнул цыпленок. — Там теперь ООО «Лукоморье Лтд». Кощей — финансовый директор. Он активы заморозил.
— Что значит заморозил?
— То и значит. Чтобы разморозить, нужен отчет о проделанной работе в трех экземплярах.
Цыпленок растворился в воздухе, оставив запах перегоревшего процессора.
Офис Кощея выглядел как обычный опенспейс.
Вместо столов — дубовые гробы. Вместо кулера — ведро с живой и мертвой водой, смешанных 50 на 50. Напиток напоминал «Кока-Колу» со вкусом бессмертия.
Кощей сидел за столом, тощий, в очках для чтения. Перед ним лежали счеты. Старые, костяные.
Увидев гостей, он устало потер переносицу.
— Чего вам?
— У вас константа времени сломалась, — сказала Филица. — Пришли чинить.
— А-а-а, — протянул Кощей. — Это вы про синхронизацию.
Он откинулся на спинку кресла. Кресло было из черепов, обтянутых кожзамом.
— Знаете, в чем проблема? Я тоже жертва режима. Змей Горыныч три бизнес-плана защищает. Соловей-разбойник свистом сотрудников на ковид тестирует. А я должен следить, чтобы игла была в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в сундуке. Вы представляете, какой документооборот? Пока согласование пройдет, пока подпишут...
— Ужас, — посочувствовал Генрих. — А нельзя проще? Ну, умер, воскрес, осознал. Геройский поход там...
Кощей и Филица уставились на него с одинаковым выражением лица.
— Это штамп, Генрих Палыч, — сказала Филица. — Мы так не работаем.
— Мы работаем так, — Кощей вытащил свиток длиной в три метра. — Вот акт сверки между Явью, Навью и Правью. Ваша опечатка привела к тому, что Явь перешла на летнее время. Навь обиделась и ввела санкции. Правь теперь существует по Гринвичу.
— И что делать?
— Займите чужое время.
— В смысле?
— В прямом. Сова, вы должны проспать ночь. Жаворонок, вы должны не спать всю ночь. Добровольно. Тогда баланс сойдется.
Филица побледнела. Насколько может побледнеть сова — довольно сильно.
— Я должна отказаться от ночи?
— А я от рассвета? — пискнул Генрих.
— Это бизнес, дети мои, — развел руками Кощей. — Или вы делаете это сами, или завтра сюда пришлют «Корпорацию Добра».
— И что там?
— Стандартный пакет. Либо конец света с человеческим лицом, либо перезагрузка сюжета через «умер-осознал-воскрес».
— Только не это, — сказала Филица. — Только не воскрешение. Там потом эти сборы на небесах, ангелы-коллекторы...
— И очереди в рай как в МФЦ, — кивнул Генрих. — Я в прошлый раз три часа стоял за справкой для клюквы.
Они вышли из избушки.
Смеркалось.
Генрих клевал носом, но пытался бодриться. Филица, наоборот, чувствовала прилив сил, но знала, что сегодня придется лечь спать.
— Ну что, Генрих Палыч, — сказала она. — Похоже, придется стать друг другом.
— А знаете, — вдруг улыбнулся он. — Я всегда завидовал вашему спокойствию. Вы как ночь. Холодная. Правильная.
— А я завидовала вашей тупой способности радоваться утру, — вздохнула Филица. — Это, наверное, легко — быть счастливым, потому что просто встало солнце.
— Сложно, — признался Генрих. — Но приятно.
Они сели на пенек.
Где-то вдалеке курица снесла новое яйцо. Из него донеслось: «Свобода — это осознанная необходимость вовремя лечь спать».
— Слушайте, — сказала Филица и вдруг улыбнулась. — А нам не обязательно меняться.
— Это как?
Она вытащила из-за пазухи пузырек. На нем было написано: «Сонное зелье. С мертвой петлей внутри».
— Где вы это взяли?
— В кабинете Кощея. Пока он ныл про иглу. У него там целый бар.
— Что вы предлагаете?
— Мы не будем спать и не спать. Мы просто сделаем вид.
— То есть?
— То есть, — Филица понизила голос, — я перепишу твой сон так, что ты выспишься за пять минут. А ты зарядишь меня энергией рассвета. Мы не меняемся. Мы просто одалживаем друг у друга по чуть-чуть.
Генрих посмотрел на нее с уважением.
— Вы гений, Филица Семеновна.
— Я сова, Генрих Палыч. Мы, совы, воруем чужие сны. Это профессиональное.
Они выпили по глотку.
Филица залезла в голову Генриху и переписала его сновидения. Вместо стандартного набора совиных кошмаров (вечные налоги, проверки, потерянные документы) она нарисовала ему идеальные грядки. Огурцы там хрустели так, что звук слышали соседи.
Генрих, в свою очередь, собрал остатки своей утренней энергии и влил в Филицу. Она почувствовала, как внутри разливается тепло. Какое-то неестественное, чуждое, но приятное.
Как будто съела бутерброд с солнцем.
Через десять минут они стояли на пороге избушки с заполненными бланками.
В графе «Личное время» было написано: «А оно нам надо?»
Кощей долго крутил бумаги, вертел, нюхал.
— Хитро, — сказал он наконец. — Но по закону — чисто. Баланс сошелся.
— А боярин? — спросил Генрих. — А курица?
Кощей глянул в бумаги.
— Боярин теперь секретарь партячейки. Говорит, так спокойнее. А курица... курица теперь будет нести смыслы по четным дням, золото — по нечетным. Рынок, знаете ли.
Они сидели на крыше конторы.
Был закат. Странное время, которое не принадлежало ни совам, ни жаворонкам. Чье-то чужое время, в котором они оба чувствовали себя неловко, но почему-то хорошо.
— Знаете, — сказала Филица, снимая пенсне. — Я поняла одну вещь.
— Какую?
— Счастье — это не когда тебе хорошо в твое время. А когда тебя не бесит чужое.
Генрих засмеялся.
— Глубоко.
— Я сова, Генрих Палыч. Мы глубокие по ночам.
— А давайте завтра на рассвете? — предложил он. — Я покажу вам лучшую грядку. Там огурцы такие... хрустят, как свежий отчет.
— Только если вы потом со мной в ночной архив, — усмехнулась Филица. — Там такие пыльные папки... закачаешься.
— Договорились.
Они помолчали.
— Генрих Палыч?
— Да?
— Если вы сейчас скажете что-то про «умер, осознал, воскрес»...
— Боже упаси, — испугался Жаворонок. — Я лучше про котов расскажу.
— Про котов не надо, — отрезала Филица голосом, от которого мерзли огурцы на грядках. — Это низкий жанр.
Закат догорал.
Где-то в гнезде курица снесла последнее яйцо дня. На нем было написано: «Ирония судьбы — это когда ты думал, что жизнь — черновик, а оказалось — чистовик, да еще и с печатью».
Никто не умер. Никто не воскрес.
Все просто заполнили нужные бланки.
А это, как известно, самый счастливый конец из возможных.
Пишу пока пишется