Есть люди, которые живут долго и работают много, и от этого кажется, что они всегда были. Были, когда ты только появился на свет, были, когда ты делал первые шаги, и вот ты уже сам стал кем-то, а они всё ещё есть — тихие, спокойные, занятые своим делом. И только потом, когда начинаешь вглядываться, понимаешь: не в долготе дело, не в годах. А в том, что человек этот всю жизнь стоял у самого главного — у того места, где рождается слово, и учил других, как с ним обращаться, чтобы оно не пропало, не исказилось, долетело до того, кому предназначено.
Евгения Ивановна Кириллова — из таких.
Много говорят нынче о том, что такое сценическая речь. Одни думают — это громко говорить, другие — красиво выговаривать буквы, третьи — что это вовсе не главное, что есть пластика, есть движение, и слово, мол, потом приложится. А она, Евгения Ивановна, всю жизнь утверждает иное: слово есть главное. И не потому, что она так решила, а потому что так устроен театр, так устроена душа человеческая.
В словаре русском, говорит она, более двух миллионов слов. И если уж хочешь обойтись без них, то надобно иметь два миллиона движений, каждому слову равносильных. А где ж их взять? Да и зачем?
Как она пришла к этому делу — история не простая и, как всё, что было в её жизни, промыслом устроенная.
В шестнадцать лет поехала она в Москву, во ВГИК поступать. И во все театральные тоже. Мечтала стать актрисой — как многие девушки в те годы, как всякий, кто чувствует в себе силу и желание выйти на подмостки и говорить со зрителем. Но не приняли. И даже услышала она потом, случайно, как о ней говорили: девочка одарённая, но уж очень некрасивая.
Можно было на этом закончить. Можно было поверить и сказать себе: не моё, значит, не судьба. Но в ней, видно, было то, что отличает истинного человека от слабого: она не стала жалеть себя, а стала делать.
Вернулась домой, в Горький, и пошла на курсы медсестёр. Мать у неё была учительница французского, женщина строгая и разумная, сказала: получи сперва высшее образование, а потом делай что хочешь. И она послушалась. Поступила на историко-филологический, закончила. За это время и замуж успела выйти, и ребёнка родить. А когда после института поступила в театральное училище — ей уже двадцать пять было, не меньше.
И никто из тех, кто её учил, не знал, что эта серьёзная девушка с филологическим образованием когда-то бегала на прослушивания в Москве и слышала про себя жестокие слова. И если б знали, то, верно, удивились бы: как это в ней всё уместилось — и знание анатомии, и любовь к слову, и та самая медсестринская точность, с которой она потом много лет подбиралась к каждому звуку, к каждому зажиму, к тому, что внутри, невидимо, но держит голос человека.
Ненужных знаний не бывает, скажет она много позже. И это будет правда.
В театральном училище, когда она его закончила, ей предложили остаться — преподавать сценическую речь. И она осталась. Навсегда.
Более пятидесяти пяти лет стажа. Два-три курса каждый год. И с каждым — отдельно, как с единственным. Потому что речь, говорит она, дело штучное. Нельзя десять человек одним гребнем чесать. У каждого — свой рот, свой прикус, свои мышцы внутри, которые не видны, но которые надо разработать до ювелирной тонкости. У одного — свистящие плохие, у другого — говорок, у третьего — дыхание не туда уходит. И всё это надо услышать, понять, где там сбой, и подобраться к этому сбою так, чтобы человек не испугался, не закрылся, а поверил.
Говорят о ней, что она легендарная. А она смеётся: может, потому, что долго живу и долго работаю. И всё. Никаких особых заслуг, говорит.
Но я-то знаю: легендарным делает не стаж. Легендарным делает то, что человек умеет видеть другого. И не просто видеть, а помогать ему стать лучше, чем он есть. А для этого нужно самому быть в ладу с собой, с голосом своим, с тем, что говоришь.
Когда смотришь на неё сейчас — подтянутую, лёгкую, с живыми глазами, — сам становишься энергичнее и веселее. А когда слышишь её голос, который завораживает и окутывает, понимаешь куда стремиться. Потому что голос у неё молодой, гибкий, летящий. Никакой дрожи, никакой усталости. И это не подарок судьбы, не природное счастье, которое даётся раз и навсегда. Это труд. Каждый день она делает голосовую разминку. Каждый день.
Голос, говорит она, стареет вместе с человеком. Мышцы слабеют, диафрагма — та, что держит звук, — перестаёт слушаться. И если не стимулировать её, если не работать каждый день, голос начнёт дрожать, терять силу, уходить в себя. А у неё голос — инструмент. И она должна им владеть, чтобы учить других.
В этом есть что-то истинное: не говори того, чего сам не делаешь; не учи тому, чем сам не владеешь. И она владеет.
Она много лет преподаёт в Петербурге, в театральном институте. Через её руки прошли сотни молодых людей. И среди них те, чьи имена сегодня у всех на слуху. Хабенский, Нагиев, Козловский — всё это её ученики. Счастлив, что и мне повезло оказаться в их числе!
Спрашивают её: какими они были? И она отвечает без ложного пафоса.
Живые, говорит, люди. Могли опоздать, могли проспать, могли выворачиваться как-то странно. Но с талантливыми всегда интересно. Они не приходят пустыми. Они приносят что-то своё.
И в этих словах нет учительского превосходства, нет снисходительного «я вас выучила». Есть радость мастера, который увидел, как труд его принёс плод. И есть понимание, что главное — не громкое имя, а то, что человек этот состоялся, что он нашёл себя и теперь служит делу, которому она его учила.
Но не только со звёздами она работала. И не только с теми, у кого от природы поставленный голос и лёгкая дикция.
Были у неё и те, кто не выговаривал «р». Были с говорком, из сёл, из деревень, где язык свой, особенный, певучий. И она никогда не говорила: не суйся, не твоё.
Если человек чувствует способности, говорит она, пусть поступает. Если возьмут — будем исправлять. В нашей практике это не единичный случай.
И это тоже её черта: она верит в человека. Не в того, кто уже сложился, причесался, выучил все правила. А в того, кто хочет, кто делает усилие, кто идёт, спотыкаясь, но идёт.
А кто не хочет — тому не поможешь. Учиться — это труд. И труд этот, говорит она, не столько учителя, сколько самого ученика. Научиться обучаться — совсем непросто. Это требует усилий прежде всего от того, кто учится.
Так она учит: не ломать себя под шаблон, не стремиться быть как все, а владеть тем, что дано. И если нельзя исправить — преврати в достоинство. Но для этого нужно быть не просто талантливым, а трудолюбивым. И честным с самим собой.
Спрашивают её иногда: а что важнее — речь или пластика? Что раньше — курица или яйцо?
Она не спорит. Она говорит спокойно, как человек, который давно всё для себя решил и не нуждается в том, чтобы кого-то переубеждать.
Когда люди идут в драматический театр, говорит она, они знают, чем он отличается от оперы, балета, пантомимы. Одним из главных выразителей смысла является слово. И какие бы яркие попытки ни предпринимались, чтобы уйти от него в драматическом театре, вряд ли это удастся. Разве только тогда, когда человечество научится обходиться без слова и звука.
И это не про консерватизм. Это про суть. Театр — это место, где говорят. Где слово становится действием. И если актёр не умеет владеть своим голосом, не умеет сделать его объёмным, ритмичным, летящим, то никакая пластика не спасёт. Потому что зритель на галёрке должен слышать даже шёпот. И если он его не слышит — значит, актёр не хочет, чтобы его слышали. А может, ему всё равно.
Есть у Евгении Ивановны одна привычка, которая многое о ней говорит. Когда её спрашивают о падении уровня преподавания, о том, что нынче не те студенты, не те педагоги, она качает головой и говорит:
Сетования эти были всегда. Предыдущие поколения уже накопили культуру и опыт, а молодое поколение этого опыта ещё не имеет. Пройдёт лет тридцать-сорок — и теперешние молодые будут сетовать на следующие поколения за то, чего сами уже не имеют.
В этом ответе — вся она. Без нытья, без уныния, без желания сказать, что раньше трава была зеленее. Она знает: каждому поколению — свой путь, свой труд. И если ты делаешь своё дело, если ты учишь, не покладая рук, значит, ты уже делаешь то, что нужно. Остальное — не в твоей власти.
И когда её просят сказать что-нибудь будущим студентам, тем, кто только собирается ступить на эту трудную дорогу, она не говорит длинных речей. Не говорит о том, как это благородно — служить искусству, и не пугает тем, как это тяжело.
Она говорит просто:
Кто хочет — тот может. Нужно делать усилия и преодолевать страх и лень.
И в этой простоте — великая мудрость. Как писал Лев Николаевич Толстой: не мудрствуй, не ищи особых путей, а делай то, что должно, и делай каждый день. И преодолевай себя. И верь, что труд твой не пропадёт.
Она рассказывает о своём деле просто, с юмором, с той лёгкостью, которая приходит только тогда, когда человек делает своё и не ищет в этом славы.
И главное, чтобы голос был всегда кстати. Не роскошный, не громкий, а свой, настоящий. И если актёр умеет пользоваться тем голосом, который дал ему Бог, он всегда будет услышан. А хороший голос, но не к месту, может заглушить и подавить что-то очень важное.
В этих словах — тоже она. Не гонись за громкостью, не стремись к идеальному звуку, а умей быть в ладу с тем, что у тебя есть. И тогда твой голос найдёт своего зрителя, даже если ты шепчешь.
Много лет назад, когда она только начинала, ей казалось, что она хочет быть актрисой. Хотела выйти на сцену, говорить со зрителем, жить той жизнью, которую проживают на подмостках. Не вышло. Или вышло, но иначе.
Она не стала актрисой, но стала тем, кто открывает актёров. Её поле деятельности оказалось шире сцены. В театре, говорит она, ты всегда в воле режиссёра. Придёт один — тебя видит, придёт другой — не замечает. А на занятиях ты сама себе хозяйка. И материал у тебя такой богатый — человеческие голоса, человеческие судьбы, человеческие страхи и радости, которые прячутся за звуком.
Она не жалеет, что так сложилось. И когда смотришь на неё, понимаешь: всё, что было в её жизни, всё к месту. И курсы медсестёр, и филология, и материнство, и долгие годы работы. Всё сложилось в одного человека — мудрого, терпеливого, видящего насквозь, но не осуждающего.
Говорят, что голос — это живая материя, обладает им человек, который сам остается живым, наблюдательным, не теряет способности удивляться, открывать новое, а в каждый уникальный момент времени есть за чем наблюдать и открывать. И это правда. Евгения Ивановна именно такая. Голос не умеет врать. Он дрожит, когда страшно, он уходит в себя, когда больно, он летит, когда радостно.
Но чтобы выдержать этот мир, чтобы голос не сломался от всего, что на него обрушивается, его нужно беречь. И учиться им владеть. Не для того, чтобы кричать громче всех, а для того, чтобы в нужный момент он не подвёл. Чтобы можно было сказать то, что нужно, тому, кому нужно, и быть услышанным.
Этому и учит Евгения Ивановна. Не просто звуку — а стойкости. Не просто дикции — а честности. Не просто голосу — а душе, которая через этот голос говорит.
И когда думаешь о ней, о её долгих годах работы, о сотнях учеников, о том, как она каждый день делает голосовую разминку, чтобы не потерять свой инструмент, — понимаешь, что она сама и есть тот самый живой голос. Тихий, спокойный, но такой, что его слышно далеко. И слышно будет всегда.
Потому что настоящий голос не умирает. Он остаётся в тех, кому ты его передал. В их звуках, в их словах, в их умении быть услышанными.
А она продолжает. Сидит на стульчике у окна в репетиционном зале, смотрит на актёров своими внимательными, добрыми глазами и говорит:
— Нужно делать усилия и преодолевать страх и лень.
И все, кто её слышит, знают: это не просто слова. Это жизнь.