Вечером 25 октября 1917 года Ольга Керенская вышла на Невский. Город выглядел почти обычно, ходили трамваи, у Елисеевского магазина толпился народ. Ольга Львовна остановилась у забора, на котором белел свежий плакат: «Временное правительство низложено». Она сорвала его, потом второй, а на третьем её схватили за руку.
Ей было тридцать три года. Дома ждали двое мальчишек, двенадцатилетний Олег и десятилетний Глеб, а муж, глава свергнутого правительства, уехал утром на автомобиле под американским флагом и не вернулся. Ольга ещё не знала, что не вернётся он вообще никогда.
Но, читатель, прежде чем разобраться в судьбе Ольги, давайте перенесёмся на другой конец Петрограда, на Выборгскую сторону. Там, на углу Большого Сампсониевского и Сердобольской, в доме 92/1, квартира 41, четвёртый этаж, сидела над чужими записками сорокавосьмилетняя женщина с тяжёлым заболеванием щитовидной железы и выпуклыми глазами.
Звали её Надежда Константиновна Крупская.
Нет, она не ждала мужа с работы и не грела ему щи. Крупская в ту осень работала в Выборгском райкоме партии, и главной её обязанностью было передавать записки Ленина из конспиративной квартиры Маргариты Фофановой в ЦК.
24 октября Фофанова несколько раз бегала с этими записками в райком, а оттуда Крупская переправляла их в Смольный. Ленин в каждой записке твердил одно и то же - пустите в Смольный, медлить нельзя!
Вот как она сама описывала потом те дни в «Воспоминаниях о Ленине».
Ильич «томился тем, что стоит вдали от работы в такой момент».
Томился... мягко сказано. Он буквально рвался из укрытия. ЦК послал сотрудницу Словатинскую найти Крупскую и передать через неё мужу вызов в Смольный.
Словатинская нашла Надежду Константиновну лишь поздно вечером, но к тому времени Ленин уже сам, не дождавшись разрешения, ушёл. Нацепил старое пальто, перевязал щёку платком (якобы зубная боль) и вместе с финном Эйно Рахьей зашагал пешком через весь город.
«Открываю квартиру и темнота. Значит, ушёл», - вспоминала Фофанова.
Стекло на лампе было ещё горячим. На тарелке лежала узкая полоска бумаги: «Ушёл туда, куда Вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич». Крупская пришла к Фофановой ночью и увидела пустую квартиру. Муж был уже в Смольном, и Надежда Константиновна отправилась туда же, потому что другого дома у неё в ту ночь попросту не было.
Добавлю от себя, что в этой паре слово «жена» звучит не совсем по-бытовому. Крупская давно перестала быть домашней женщиной и превратилась в штатную единицу партийного аппарата.
За девятнадцать лет совместной жизни (с 1898 года, когда они обвенчались в сибирской ссылке) они провели больше времени за шифровками и перепиской с агентами, чем за совместными обедами. Детей у них не было, бБолезнь забрала эту возможность ещё в молодости.
Но перенесёмся к третьей женщине этой ночи.
На другом конце Петрограда, в квартире на Песках (район возле Суворовского проспекта), укладывала детей спать Наталья Ивановна Седова, гражданская жена Льва Троцкого. Ей было тридцать пять, и у неё на руках находились двое сыновей, одиннадцатилетний Лёва и девятилетний Серёжа.
По воспоминаниям самого Троцкого о старшем сыне Льве, мальчик в Петрограде «сразу окунулся в атмосферу травли против большевиков». В буржуазной школе, куда его определили, «сынки либералов и эсеров избивали его, как сына Троцкого».
Одиннадцатилетний парнишка уже привык драться за отцовскую фамилию, ведь ещё под Галифаксом, когда их семью сняли с парохода по пути из Америки, Лёвик «ударил кулачком британского офицера».
«Он знал кого ударить, - писал Троцкий, - не матросов, которые сносили меня с парохода, а офицера, который распоряжался».
Седова и Троцкий вернулись в Россию из Нью-Йорка в мае 1917 года. Всего пять месяцев прошло с того дня, когда они сошли с поезда на Финляндском вокзале, а её муж уже командовал переворотом из Смольного.
По выражению Луначарского, Троцкий в те дни «ходил точно лейденская банка, и каждое прикосновение к нему вызывало разряд». Какие уж тут семейные ужины.
В 1917 году Троцкий и Керенский были, между прочим, почти соседями по школьной скамейке. Сыновья Троцкого, Керенского и даже Каменева учились в одном и том же коммерческом училище Шидловской на Шпалерной улице, вместе с юным Дмитрием Шостаковичем.
Дети людей, которые одновременно свергали и защищали правительство, сидели за партами в одном здании!
А теперь соберём картину воедино.
Ночь 25 октября. Ленин в Смольном, Крупская рядом с ним (утром они вместе уедут ночевать к Бонч-Бруевичу на Херсонскую, в дом номер 5). Троцкий командует из того же Смольного, Седова одна с мальчиками.
Керенский мчится в Псков, в штаб Северного фронта, искать верные войска, Ольга Львовна сидит в квартире на Тверской с двумя перепуганными сыновьями.
Три женщины, три стороны одной баррикады, и у каждой впереди своя расплата за эту ночь.
Веселого во всём этом мало, потому что ни одну из троих судьба не пощадила.
Начнём с Ольги, потому что её история самая горькая. Квартиру Керенских на Тверской отобрали почти сразу. Семья перебралась к бабушке. Ольга Львовна, внучка академика Васильева и дочь генерала Барановского, зарабатывала на хлеб тем, что набивала табаком папиросные гильзы на продажу.
Большевистская газета даже сочинила стишок:
«Сам Керенский за границей,
там, где царские отбросы,
а жена его в столице
набивает папиросы».
По воспоминаниям двенадцатилетнего Олега, денег не хватало даже на еду. Весной 1918-го чекисты арестовали Ольгу и этапировали в Москву, где заставили подписать бумагу о разводе с мужем. Потом отпустили.
Она бежала с детьми в Усть-Сысольск (нынешний Сыктывкар), там её нашли снова, отправили в ссылку в Котлас. Младший Глеб тяжело заболел.
В 1920 году эсер Борис Соколов достал фальшивые документы на имя эстонского гражданина Ганса Озолиня и вывез мать с двумя детьми через границу. Их могли задержать и отправить обратно или хуже.
«Рядом с грандиозным водоворотом событий, вертевшим и ломавшим Россию, рушилась и моя семейная жизнь, - написала потом Ольга. - И из-под всех развалин прошлого я должна была выкарабкиваться сама, таща за собой детей, иногда хватаясь за протянутые из жалости чужие руки».
В Англии Ольга Львовна увиделась с бывшим мужем, и он женился на австралийской журналистке, а бывшая жена премьера устроилась машинисткой.
С Натальей Седовой судьба обошлась иначе, медленнее и страшнее.
После октября 1917-го она десять лет заведовала музейным отделом Наркомпроса, спасала от разграбления дворцы и усадьбы.
В 1928 году Троцкого выслали в Алма-Ату, и Седова поехала за ним. Потом были Турция и Франция, Норвегия, а под конец Мексика.
Младшего сына Серёжу приговорили к высшей мере в 1937-м по обвинению в «троцкизме» (он был профессором, далёким от политики). Старший Лёва не вернулся из парижской больницы в 1938-м, после подозрительной операции на аппендицит, а в августе 1940-го агент НКВД Рамон Меркадер нанёс удар ледорубом самому Троцкому.
Наталья была в соседней комнате.
Не скрою от читателя, что из трёх женщин Крупская прожила внешне самую благополучную жизнь, но и ей досталось.
После ухода Ленина в 1924 году Сталин обращался с ней так, что она как-то сказала знакомым:
«Если я не буду послушна, он назначит женой Ленина другую женщину».
По свидетельству современников, Крупская несколько раз выступала в защиту Троцкого, но её не слушали. Её не стало 27 февраля 1939 года, на следующий день после её семидесятилетия.
По слухам (и по утверждению историка Фельштинского), Сталин прислал ей торт, она попробовала кусочек, и к вечеру ей стало плохо, спасти её не удалось. Доказательств злого умысла нет, но совпадение, прямо скажем, удивительное.
Три женщины одной ночи.
Ольга Керенская дожила в Лондоне до 1975 года, до девяноста одного года, пережив бывшего мужа на пять лет.
Наталья Седова ушла из жизни во Франции в 1962-м, пережив мужа на двадцать два года.
Крупская лежит в кремлёвской стене, единственная из трёх, нашедшая покой в России. Но ни одна из них не дожила до старости счастливой.
А как думаете вы, была ли среди этих трёх женщин хоть одна, чья судьба сложилась бы лучше, если бы их мужья не вышли делить Россию? Или от этого водоворота нельзя было спастись никому, ни победителям, ни побеждённым?