— Граф, вы сошли с ума. Вы предлагаете ему поставить на кон… меня?
— Я предлагаю ему свободу. Свою и вашу, Мари. Я предлагаю ему ту цену, которую он сам определил всему, что у него было. Если он ценит вас меньше, чем вчерашний проигрыш в фараон, — он согласится. И тогда, быть может, вы перестанете быть «печальной красавицей».
— А если он выиграет? Если карта ляжет направо?
Граф Лев Кириллович Разумовский, чьи глаза в полумраке горели решимостью человека, привыкшего добиваться своего, усмехнулся тем особым, чуть картавым выговором, который делал его речь столь притягательной:
— Тогда, ma chère, я отдам ему всё. Всё, что выиграл этой ночью. И всё, что имею сам. Ибо игра без риска — это всего лишь скука. А я хочу жить.
В Москве начала царствования Александра I было принято судачить о чудаках. Богатство и знатность давали право на эксцентричность, но даже на этом фоне князь Александр Николаевич Голицын выделялся настолько, что за ним прочно закрепилось прозвище «Cosa rara» — «редкая вещица» . Так называлась модная опера, но московское общество вкладывало в это имя иной смысл: редкий экземпляр самодурства, мотовства и дурного вкуса.
В 1789 году, когда юную княжну Марию Григорьевну Вяземскую, дочь статского советника и представительницу обедневшей ветви древнего рода, выдали замуж за Голицына, родители полагали, что устраивают её судьбу наилучшим образом.
Князь владел поистине библейским богатством — 24 тысячи душ крепостных крестьян, земли, дома, капиталы . Он был молод, хорош собой и, как тогда казалось, мог составить счастье любой девушке. Однако за фасадом блеска скрывался характер, который современники описывали как «крайне неприятный и грубый» .
Голицын тратил деньги с фантазией, достойной безумца. Рассказывали, что он выписывал векселя, оставляя сумму цифрами, а не прописью, и ловкие ростовщики без зазрения совести пририсовывали к этим цифрам лишние нули . Его кучера ежедневно получали ведра шампанского, на улицах он бросал пригоршни золота нищим, а по вечерам, сидя в своем особняке, метал банк, проигрывая целые состояния . Мария Григорьевна, которую свет прозвал «печальной красавицей», быстро поняла, что стала не женой, а частью гардероба богатого человека. Князь вывозил её на балы, чтобы похвастаться её красотой, но дома не замечал, унижал и, как поговаривали, поколачивал. Детей у них не было, и брак этот был пустой оболочкой.
Именно в этот момент в её жизни появился граф Лев Кириллович Разумовский.
Он был сыном гетмана Кирилла Разумовского и племянником знаменитого фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Но если его родственники славились придворными интригами, то Лев Кириллович был человеком иного склада. Ему было уже за сорок, он был убежденным масоном, глубоко верующим христианином, покровителем искусств и, что редкость для того времени, обладателем тонкого ума . Он был первым, кто устроил в Москве зимний сад, а его праздники в имении Петровское-Разумовское поражали воображение изысканностью, а не размахом мотовства.
Судьба свела их в доме брата Марии, Николая Григорьевича Вяземского, который был женат на племяннице Разумовского . При встречах Лев Кириллович, имевший привычку даже в мороз носить с собой муфту и чуть картавивший от вечного насморка, казался полной противоположностью её мужу. Он не кричал, не сорил деньгами, а говорил о высоком. Разумовский влюбился безнадежно. Это была не мимолетная интрижка, а то самое чувство, ради которого мужчины идут на подвиги или преступления .
Поначалу граф думал о дуэли. Кровь, пистолеты, вызов — всё это укладывалось в дворянские понятия о чести . Но Разумовский, человек холодного расчета и глубокой рефлексии, нашел путь более изящный и, что важнее, более верный.
Главным пороком, точнее, болезнью князя Голицына была игра. В конце XVIII — начале XIX века карты царили в России безраздельно. В гостиных играли в коммерческий вист и ломбер, считавшийся занятием для солидных людей, а в полутемных комнатах для «своих» царил фараон (штосс) — азартная игра чистой случайности, где судьба решалась одним движением руки . Правила фараона были просты: банкомёт метал колоду, а понтёр угадывал, ляжет ли названная карта направо или налево. Здесь не было места мастерству, здесь была только Фортуна.
Разумовский стал бывать в тех же игорных домах, что и Голицын. Он терпеливо ждал. Между 1799 и 1802 годом (историки расходятся в датах) их свел за одним столом тот самый рок, который часто описывают в романах. Ночь за ночью граф выигрывал. Князь метался, удваивал ставки, но удача отвернулась от него окончательно. Разумовский снял его «подчистую», выиграв огромные суммы, которые окончательно подорвали и без того шаткое состояние Голицына.
Князь был разорен и раздавлен. В азарте проигравшего он был готов на всё, лишь бы вернуть возможность отыграться. И тут Лев Кириллович, глядя на него тем самым спокойным, масонским взглядом, предложил последнюю партию. Ва-банк.
— Князь, я возвращаю вам всё, что вы проиграли сегодня. Все деньги, все векселя. Всё, кроме того, что вы поставите сейчас, — голос Разумовского был тих, но в гостиной, где остались только они двое и тусклый свет оплывающих свечей, каждое слово звучало приговором. — Идёт ли со мной княгиня Мария Григорьевна?
Сначала Голицын, по свидетельству современников, отказался . Но долги душили его, а мысль о том, что он может одним ударом вернуть всё и даже избавиться от опостылевшей жены, вскружила голову. Он бросил карты на стол. Он согласился.
Судьба метнула карты. Вторая колода легла так, как хотел того Разумовский. Князь Голицын проиграл свою жену.
Наутро Москва гудела. Скандал был неслыханным. Разумовский, вернув Голицыну весь денежный выигрыш, забрал Марию и увез в своё имение . Она ушла к нему. Но чувства её были противоречивы: с одной стороны — облегчение и любовь, с другой — оскорбление. Её, княжну Вяземскую, разыграли в карты, как последнюю крепостную девку .
Тем не менее, именно эта вопиющая, на грани безумия, ситуация сыграла на руку влюбленным. Святейший синод, рассматривая дело о разводе, пришел в ужас от поступка Голицына. Поругание священных уз брака, когда муж поставил жену на кон в карточной игре, было сочтено обстоятельством, не требующим долгих разбирательств . В 1802 году Мария Григорьевна получила развод и обвенчалась с графом Разумовским в домовой церкви его подмосковного имения .
Казалось бы, счастье обретено. Но общество того времени редко прощает нарушение приличий, даже если формально всё по закону. В большом свете Марию Григорьевну встретили с ледяным презрением. Её не принимали. Императорская фамилия не желала видеть женщину, которая стала причиной такого скандала. Разумовские, даже несмотря на то, что Мария очаровала родственников мужа, оказались в положении изгоев. Их звали только на семейные праздники, отказывая в праве быть частью высшего общества .
Спасение пришло оттуда, откуда не ждали. Император Александр I, чья репутация либерала и гуманиста была известна, вмешался лично. Эту сцену описал в своих мемуарах князь Петр Андреевич Вяземский, родственник Марии Григорьевны. Дядя графа Разумовского, фельдмаршал И.В. Гудович, занимавший пост московского генерал-губернатора, вероятно, ходатайствовал перед государем за племянника .
Случай представился на балу в наместническом доме. Среди шепота и косых взглядов император Александр I, нарушая все неписаные правила бойкота, подошел к графине Разумовской. В зале воцарилась тишина. Государь громко, чтобы слышали все, произнес:
— Madame la comtesse, voulez vous me faire l’honneur de danser une polonaise avec moi? (Госпожа графиня, не окажете ли вы мне честь станцевать со мной полонез?)
Это было больше, чем приглашение. Это была амнистия. Императорский жест перечеркнул сплетни и предрассудки. С этого момента двери высшего света снова распахнулись перед четой Разумовских .
Лев Кириллович и Мария Григорьевна прожили вместе шестнадцать лет. Эти годы стали для неё подлинным счастьем. Он был верен, нежен, а она платила ему безграничной благодарностью и любовью. Детей у них не было, но они воспитали воспитанника Ипполита Подчасского, ставшего впоследствии сенатором, и двух воспитанниц .
В 1818 году граф Разумовский умер. Мария Григорьевна, которой было тогда 46 лет, погрузилась в траур. Однако её испытания на этом не закончились. Брат покойного мужа, Алексей Кириллович Разумовский, оспаривал завещание. Он не признавал законность брака Льва и Марии, требуя вернуть всё доставшееся ей наследство. Началась тяжба, длившаяся три года. Воспользовавшись тем, что большая часть состояния была под арестом, Алексей оставил вдову фактически без средств. По свидетельствам, эти годы «ограниченные средства для неё равнялись полной нищете».
Но Мария Григорьевна, прошедшая через позор публичного проигрыша и обретшая любовь, сдаваться не собиралась. Она довела дело до конца и выиграла процесс. Получив законное наследство, она уехала за границу лечить нервы и здоровье. Там, в Париже и Вене, она расцвела вновь. Её салон стал одним из самых известных, а сама графиня Разумовская — законодательницей стиля и душой общества на курортах Карлсбада, где ей даже установили символический памятник как «хороводице» отдыхающих .
Вернувшись в Петербург, она заняла в обществе то место, которое принадлежало ей по праву. Её дом на Тверской был центром притяжения. У неё бывали члены императорской фамилии. Император Николай I и императрица Александра Фёдоровна удостаивали её своим вниманием. Именно на балу у графини Разумовской 26 января 1837 года в последний раз видели А.С. Пушкина — перед самой дуэлью, когда поэт искал секунданта .
Мария Григорьевна пережила своего любимого мужа почти на полвека. Она умерла в 1865 году в возрасте 93 лет, сохранив до конца дней ясность ума и любовь к жизни. В её спальне всегда стоял портрет Льва Кирилловича, и, по свидетельству близких, она часто подолгу смотрела на него, шепча что-то нежное.
Глядя на её долгую, блестящую и счастливую жизнь, невольно приходишь к парадоксальному выводу. Первый муж, князь Голицын (который вскоре после развода окончательно растратил остатки состояния и умер в 1817 году, получая пенсию от родственников), совершил поступок, который должен был навеки её опозорить. Именно то, что он проиграл её в карты, стало тем спасительным рычагом, который вырвал её из дома самодура.
Этот чудовищный, с точки зрения морали, жест Голицына разрубил гордиев узел несчастливого брака, позволил церкви быстро дать развод и даровал Марии Григорьевне мужчину, достойного её ума и сердца. В истории, где ставкой была человеческая судьба, Фортуна, вопреки всем правилам фараона, улыбнулась той, кого пытались разыграть как карту. И из унижения она вышла победительницей, обретя то, что редко доступно даже коронованным особам — искреннюю любовь и долгое, наполненное уважением счастье.