Соседка по коммуналке, Зинаида Борисовна, кормившая каждый день трёх котов и одну старую таксу, однажды сказала Саше: хочешь знать, что за человек — посмотри, как он ведёт себя, когда делать правильное неудобно. Саша тогда мыла посуду, поддакнула и не запомнила. Вспомнила потом, намного позже, когда уже было нечего вспоминать.
Максим узнал о беременности в конце апреля.
Саша рассказала ему в воскресенье вечером, когда он пришёл после футбола — красный, в хорошем настроении, с банками пенного в пакете. Он поставил пакет на стол, снял кроссовки. Она сказала: подожди, я должна тебе сказать. И сказала.
Хорошего настроения как не бывало.
— Сколько? — спросил он.
— Восемь недель.
Он смотрел на неё. Долго, без выражения — так смотрят, когда мозг работает, а лицо ещё не придумало, что делать.
— Надо решать, — сказал наконец.
— Я решила, — сказала Саша. — Рожаю.
— Подожди. — Он поднял руку. — Мы полгода вместе. Я студент, ты студентка. Это несерьёзно.
— Я знаю, что несерьёзно, — согласилась она. — Тем не менее.
Они говорили долго. Точнее, он говорил — про сроки, про деньги, про то, что не время. Саша сидела на диване, смотрела на его кроссовки у порога и думала: вот оно. Вот как он себя ведёт, когда правильное неудобно.
Когда он ушёл, она позвонила Зинаиде Борисовне — та жила за стеной и всегда брала трубку.
— Приходи на чай, — сказала Зинаида Борисовна.
Пила чай, слушала, потом сказала: — Ну и правильно, что рожаешь. Дети — это дети. А он пусть сам разбирается, кто он такой.
Сашины родители жили в Рязани. Отец был из тех мужчин, которые любят дочерей очень сильно и поэтому говорят им неприятные вещи — потому что кто-то же должен. Мать была из тех женщин, которые умеют быть одновременно и на стороне дочери, и против неё — в зависимости от того, что важнее: правда или мир в семье.
Разговор вышел короткий.
Отец: либо он берёт ответственность, либо мы не помогаем. Не потому что жестокие — потому что иначе нельзя.
Мать: это не так, но папа прав.
Саша ехала обратно в Москву в автобусе и смотрела в окно на рязанские поля, уже зелёные, майские. Думала: значит, надо разговаривать с Максимом ещё раз. Значит, надо говорить про свадьбу.
Слово «свадьба» было как заноза: больно, и вытащить страшно, и так нельзя.
Максим выслушал про позицию родителей молча. Потом долго смотрел в стол. Потом сказал: — Ладно. Подаём заявление.
Именно так: не «давай попробуем» и не «я хочу». Просто — ладно. Саша кивнула, поблагодарила за честность. Потом вышла в коридор и постояла у окна, глядя на двор. Думала: это хуже, чем если бы он сказал нет. Это намного хуже.
Квартиру они нашли быстро — двушка, старый фонд, третий этаж. В подъезде жила чужая кошка, рыжая, с надорванным ухом, которая каждый раз встречала их у лифта с видом кота, давно привыкшего, что люди приходят и уходят, а он остаётся.
Скинулись пополам. У Саши было немного с подработок — она делала переводы, французский, иногда испанский. У Максима — отложенное на что-то своё, она не спрашивала на что.
— Здесь сделаем детскую, — сказала Саша, открывая меньшую комнату. Обои там были с ромашками — выцветшими, восьмидесятых годов, но в этой выцветшести было что-то домашнее.
Максим стоял в дверях и молчал. Он часто теперь молчал, и Саша ещё не умела читать это молчание — то ли он думает, то ли просто нет слов, то ли слова есть, но он решил их не говорить.
— Хорошо, — сказал он наконец.
Через неделю он сказал: мама приедет, хочет познакомиться.
— Когда? — спросила Саша.
— В пятницу. Она погостит немного.
— Сколько?
Пауза.
— Недели две, наверное.
Саша согласилась. Она умела быть разумной.
Тамара Ивановна приехала в пятницу вечером.
Максим встречал её на вокзале, Саша осталась дома — готовила ужин, накрывала на стол. Думала: надо произвести хорошее впечатление. Сделала курицу с овощами, купила хороший хлеб, поставила цветы — три тюльпана из магазина у метро.
Когда они вошли, Тамара Ивановна первым делом посмотрела на Сашин живот. Потом на тюльпаны. Потом на Сашу.
— Значит, ты, — сказала она. Не недоброжелательно — просто констатировала.
— Я, — согласилась Саша. — Очень рада познакомиться.
За ужином Тамара Ивановна ела мало, но комментировала охотно: курица суховата, хлеб правильный, цветы неплохие. Саша отвечала коротко и вежливо. Максим ел и молчал — то молчание, которое Саша уже начинала расшифровывать: это было молчание человека, который очень хочет, чтобы всё само как-нибудь устроилось.
Само не устроилось.
После ужина, когда Максим вышел на балкон дымить, Тамара Ивановна сказала Саше — спокойно, без злости, как говорят что-то давно обдуманное:
— Ты, конечно, думаешь, что всё хорошо получилось. Ребёнок, квартира, свадьба. Но ты должна понимать: он будет слушаться меня. Всегда слушался и будет. Это не угроза, это просто факт.
Саша смотрела на неё.
— Спасибо, что сказали, — ответила она.
— Я хочу, чтобы у вас всё было хорошо, — добавила Тамара Ивановна. — Правда. Просто надо понимать, как устроено.
Когда вернулся Максим, они уже пили чай. Тамара Ивановна рассказывала что-то про соседку — мирно, по-домашнему. Саша кивала.
Тамара Ивановна знала всё лучше. Как правильно.
Это было её главным качеством — не злость, не жестокость, а именно это неиссякаемое знание того, как правильно. Как чистить картошку, как класть ребёнка спать, как разговаривать с врачом в женской консультации, как гладить рубашки, как распределять деньги. Всё это она сообщала Саше — не громко, не грубо, просто неостановимо, как вода, которая капает в одно место.
Саша научилась отвечать коротко. «Да, Тамара Ивановна». «Хорошо, попробую». «Спасибо». Три формы вежливости на все случаи.
Максим в это время находил дела. Учёба, подработка, друг Лёша с его вечными вопросами по матанализу. Возвращался поздно, уставший, смотрел в телефон. Иногда спрашивал: «Как вы тут?» Саша отвечала: нормально. Он кивал — облегчённо, как кивают, услышав то, что хотели услышать.
Однажды Саша не сказала «нормально». Сказала:
— Твоя мама сегодня объясняла мне, как надо мыть полы. Три раза.
Он посмотрел на неё.
— Она просто хочет помочь и научить тебя.
— Максим, — сказала Саша. — Я мою полы с восьми лет. Я умею мыть полы.
— Ну и мой. Зачем слушать, если умеешь.
— Потому что она стоит рядом и смотрит.
Он достал телефон, проверил что-то. Убрал.
— Она уедет скоро. Лучше потерпи.
Но она не уехала. Через неделю сказала, что хочет побыть до свадьбы — помочь с приготовлениями. Саша сказала: хорошо. Максим сказал: видишь, она хочет помочь.
Саша купила новую тетрадь — стала записывать французские слова, которые забывала. Переводов стало больше, работала вечерами, пока Максим и его мать смотрели телевизор в соседней комнате.
Однажды Тамара Ивановна заглянула к ней:
— Много работаешь. Вредно при беременности.
— Ничего, — сказала Саша.
— Максиму надо больше зарабатывать, — вздохнула та. — Я ему говорила. Не слушается.
— Вы с ним про это говорите?
— Конечно. Мы обо всём говорим. — Она сказала это просто, без подтекста. — Всегда так было. И будет...
Саша кивнула и вернулась к тексту.
Максим однажды сказал ей, уже ночью:
— Ты могла бы быть с ней помягче.
— Я с ней мягкая.
— Ты холодная. Разговариваешь сквозь зубы. Она это чувствует.
— Максим, — сказала Саша в темноту. — Я не холодная. Я устала.
Он не ответил. Через минуту она услышала его ровное дыхание — заснул.
Она лежала и думала про кроватку с бортиками — она стояла пока в коридоре, не поместилась в детскую, пока там стоят коробки с вещами. Саша купила её сама, на деньги с переводов, выбирала долго — ездила в три магазина, читала отзывы. Белая, с регулируемым дном, со съёмным бортиком.
Кроватка стояла в коридоре уже три недели.
И вот, за десять дней до свадьбы Тамара Ивановна упала в ванной.
Перелом голеностопа, гипс на восемь недель. Максим приехал из больницы серьёзный, сел за стол.
— Свадьбу откладываем, — сказал он.
— Насколько?
— Пока мама не поправится.
— Понятно.
— Она не может одна. Ей нужен уход.
Саша сидела напротив. Смотрела на него.
— Максим, — сказала она. — У меня срок пять месяцев. У меня отёки, давление скачет, я плохо сплю.
— Я понимаю.
— Ты предлагаешь мне быть сиделкой.
— Я предлагаю тебе помочь больному человеку. Ты же дома сидишь.
Это «ты же дома сидишь» было сказано без злобы. Именно это и было самым точным — не злоба, а логика. Чистая, аккуратная логика человека, который не видит ничего неправильного.
— Ладно, — сказала Саша.
Она тогда ещё не знала, что это последнее «ладно».
Тамара Ивановна лежала в детской, на кровати.
Кроватка так и стояла в коридоре.
Дни были одинаковые. Утром Максим уходил, Саша оставалась. Тамара Ивановна звала — не грубо, просто настойчиво, как люди, привыкшие, что они зовут и к ним приходят. Саша приходила, приносила, уходила, возвращалась.
Однажды вечером Тамара Ивановна сказала ей — почти шёпотом, пока Максим был в другой комнате:
— Ты хорошая девочка. Жалко даже.
— Почему жалко? — спросила Саша.
— Потому что он не изменится. Он всегда таким был. Мягкий, удобный, но не твой. Понимаешь? Не твой.
Саша смотрела на неё.
— Понимаю, — сказала она.
И вдруг — поняла. По-настоящему, не умом, а как-то иначе, глубже. Не то, что сказала Тамара Ивановна, — это она и раньше знала. А что-то другое: что вот это и есть её жизнь, если она останется. Вот эта комната с кроватью и гипсом, и кроватка в коридоре, и Максим с его тихим молчанием, и слово «ладно» каждый день.
Она встала, принесла Тамаре Ивановне воды, пожелала спокойной ночи.
Утро было обычным.
Максим ушёл рано. Саша лежала на диване в гостиной — они уже несколько недель спали здесь — и смотрела в потолок. В спальне на кровати в гипсе спала Тамара Ивановна. В коридоре стояла кроватка с бортиками.
Она встала. Умылась. Надела джинсы — те, с резинкой, уже не застёгивались нормальные. Взяла рюкзак, положила туда то, что было нужно: документы, зарядник, три футболки, тёплые носки. Подумала — добавила любимую кружку. Зеленую, которую возила с собой ещё из общаги.
Ключи оставила на столике у двери.
Из спальни послышался голос — сонный, недовольный:
— Саша, ты там? Принеси мне таблетки.
Саша застегнула рюкзак. Надела куртку.
— Саша!
Вышла. Закрыла дверь.
На лестнице было прохладно и тихо. Рыжий кот с надорванным ухом сидел на подоконнике между этажами — посмотрел на неё, зажмурился.
— Привет, — сказала Саша.
Спустилась вниз.
Максим позвонил, когда она была в метро — видимо, Тамара Ивановна к тому времени добралась до телефона.
— Ты где? — голос был не испуганный, раздражённый.
— Еду.
— Куда?
— Куда надо.
Он помолчал. Потом говорил долго — про мать, про ответственность, про то, что она всё затеяла, а теперь вот сбегает и бросает их. Саша смотрела в чёрное стекло вагона, на своё отражение. За её спиной в отражении сидела старушка с хозяйственной сумкой, дремала.
— Про ребёнка поговорим, когда родится, — сказала Саша. — Всё.
Отключила телефон.
На улице был июнь — яркий, неожиданно тёплый после недели холодов. Люди шли без курток. Какая-то женщина ела мороженое прямо на ходу. Обычный день.
Зинаида Борисовна открыла дверь сразу — она всегда открывала сразу, как будто сидела в прихожей.
— Пришла, — сказала она. И не стала ничего спрашивать. — Иди, я суп разогрею.
— Зинаида Борисовна, — сказала Саша. — Вы знали?
— Что знала?
— Что я вернусь.
Та помолчала.
— Я не знала. Я надеялась, — сказала она наконец. — Это разные вещи.
Такса Клёпа обнюхала рюкзак, нашла его знакомым и легла рядом.
Саша ела суп и смотрела в окно. Дворовый клён был уже в полном листу — за то время, пока она жила с Максимом, он успел полностью одеться.
Вечером позвонила мама. Саша рассказала — коротко, только главное. Мама молчала, потом сказала: правильно. Саша подумала: а ведь она мне то же самое говорила ещё в самом начале. «Иногда одной лучше, чем с человеком, который тебя не хочет».
Так и оказалось.
В женскую консультацию Саша ходила в одиночку, что было удобно: никто не торопил, можно было сидеть в коридоре и читать. Очереди были долгие, книга — «Дар» Набокова, читала уже второй раз.
В один из дней, в июне, она столкнулась в узком коридоре с девушкой — та выходила из кабинета и смотрела в бумажку с таким видом, с каким смотрят в незнакомую карту: понятно, что это важно, непонятно, что делать.
— Простите, — сказала девушка.
— Ничего.
Они встретились взглядами. В глазах у девушки было то, что Саша хорошо помнила по себе — два месяца назад, в апреле, на краю ванны.
— Первый раз здесь? — спросила Саша.
— Да. — Девушка помолчала. — Вообще-то я ещё не сказала никому. Парень не знает.
— Как зовут?
— Меня Лена.
— А его?
— Максим. Максим К.
Саша не ответила сразу. Постояла секунду.
— Студент, — сказала она. — Снимает квартиру. Мать Тамара Ивановна.
Девушка смотрела на неё.
— Откуда вы...
— Меня зовут Саша, — сказала она. — Пойдём, здесь рядом буфет.
Они сидели у окна. За стеклом был жаркий день — зелёный, шумный, с детьми на площадке напротив.
Лена была из Воронежа, приехала учиться, работала в кофейне по вечерам. Максима знала восемь месяцев. Говорила о нём с той смесью любви и растерянности, которая бывает у людей, не успевших ещё понять, что первое не отменяет второго.
Саша слушала. Не перебивала. Когда Лена закончила, помолчала.
— Ребёнка хочешь?
— Очень.
— Тогда рожай, — сказала Саша. — Это точно.
— Но он не хочет детей.
— Знаю.
— И его мать...
— Знаю и это.
Лена смотрела на неё.
— Как ты справляешься?
Саша подумала. Посмотрела в окно — там мальчик лет четырёх тащил за собой собаку, та не хотела идти и упиралась, и мальчик что-то ей объяснял с полной серьёзностью.
— По-разному, — сказала она. — Иногда — плохо. Зинаида Борисовна приносит суп. Мама приедет на роды. Переводы пока дают — с декретными перекрываю. — Она помолчала. — Страшно, конечно. Но это другой страх. Не тот, когда ты в чужом доме и не знаешь, как выйти.
— Ты не жалеешь, что ушла?
— Нет.
— Ни разу?
Саша подумала честно.
— Нет, — повторила она. — Я жалею о другом. О том, что не сразу поняла, что ухожу. Долго думала, что надо ещё попробовать. Ещё один раз поговорить. А потом просто — взяла рюкзак.
— Я не знаю, смогу ли так.
— Не знаешь сейчас, — сказала Саша. — Потом поймёшь.
Они поменялись телефонами. Лена записала Сашин номер аккуратно, в заметки — как записывают что-то, что важно не потерять.
На выходе Лена сказала:
— Спасибо. Правда.
— Не за что. — Саша надела солнечные очки. — Позвони, если что.
Она шла домой пешком — погода позволяла, идти было минут двадцать, ноги несли сами.
В кармане лежало направление на очередное УЗИ — через неделю. Зинаида Борисовна вызвалась пойти с ней, сказала: хочу посмотреть, что там за человек растёт.
Саша шла домой.