Обратный путь показался Ивашке гораздо короче.
Вьюга и впрямь улеглась. Снег под ногами больше не засасывал в ледяную топь, а держал крепко, звонко хрустя под валенками. Но главное — горшок в его руках светился. Золотистый луч, пробивающийся из-под глиняной крышки, ложился на сугробы, прокладывая четкую, сияющую тропу сквозь тёмный лес.
Лютый мороз больше не был властен над мальчиком. Тепло от Живой искры струилось по рукам, растекалось по худенькому телу, укутывая его невидимым ласковым одеялом. Ивашка шёл быстро, почти бежал, жадно вдыхая воздух, который теперь казался не колючим, а сладким и свежим. Даже Чёрный овраг стал будто мельче и больше не пугал туманом и болотной сыростью.
Вскоре показались первые крыши деревни, а там — и тёмная, безжизненная громада дядькиной избы. Двор вымер. Даже суровый Полкан, который всегда встречал Ивашку, не вылез из будки. Брёвна самого пятистенка, казалось, покрылись мертвенно-белой сединой.
Ивашка взбежал на крыльцо и постучал в тяжёлую дверь. Сперва робко, потом громче.
— Дядя Гордей! Открывай! Я вернулся!
За дверью послышалась тяжёлая возня. Надсадно заскрежетал засов, и дверь приоткрылась.
В проёме показалось страшно изменившееся лицо Гордея — посеревшее, с безумными, ввалившимися глазами. Увидев светящийся горшок в руках племянника, дядя издал жадный, сдавленный хрип. Он грубо схватил Ивашку и втащил того в сени.
Мальчик вздрогнул от навалившейся жути — в избе царила Навь. Стынь стояла такая, что вырывавшийся изо рта пар замерзал на лету. По углам клубились жирные, липкие тени, уже готовившиеся праздновать победу. В бесформенной куче тулупов и одеял возле печи Ивашка признал тётку Аксинью и её детей только по тому, что оттуда доносились тихие всхлипывания Петьки и Дуняши. Потом оттуда же раздался истеричный визг облегчения — это Аксинья увидела свет, исходящий от горшка.
Гордей не сказал племяннику ни слова. Он вырвал горшок из рук Ивашки, оттолкнув мальчика так, что тот плюхнулся на пол.
— Масло давай, баба, живо! — прохрипел Гордей, бросаясь к чёрной пасти печи.
Аксинья метнулась к полке, схватила кувшинчик с конопляным маслом. Ивашка медленно поднялся на ноги и, затаив дыхание, наблюдал за происходящим.
Поленья, переложенные берестой, уже были сложены в печи. Аксинья плеснула на них маслом, Гордей сорвал крышку с горшка. Золотистый свет на мгновение озарил перекошенные страхом лица хозяев. Гордей чуть замешкался, а затем вытряхнул сияющий, оплетённый серебристым волосом уголёк прямо на поленья.
— Гори! Гори, проклятый! — забормотал Гордей.
И огонь занялся, да ещё как.
Это было не привычное, уютное оранжевое пламя. Из печи с оглушительным, нарастающим гулом вырвался сноп ослепительно белого света. Он не давал дыма, не трещал искрами. Он ревел, как весенний водопад, прорывающий плотину. Гордей отшатнулся, заслоняя лицо руками. Он захрипел, силясь что-то сказать, но слова застряли в горле.
Белое пламя выплеснулось из устья печи, словно живое, разумное существо, извиваясь гибкими, светящимися жгутами. Оно не тронуло деревянный пол, стол, лавы, а вот тени Нави по углам с истошным визгом брызнули в щели и сгинули без следа.
А потом жгуты белого огня метнулись к Гордею и Аксинье, мгновенно оплетая их, как змеи. Гордей страшно закричал. Аксинья зашлась в пронзительном визге, рухнув на колени.
Ивашка в ужасе прижался к стене. Он ждал запаха горелого мяса, ждал, что злые родственники сейчас превратятся в пепел.
Но белое пламя не трогало плоть. Оно жгло иное.
Из тел Гордея и Аксиньи вылетали чёрные, маслянистые сгустки смрадного дыма, которые тут же сгорали в слепящем белом свете, рассыпаясь чистыми искрами. Огонь безжалостно вытягивал из тел всю ту застарелую злобу, что копилась годами, жестокость к слабым, пожиравшие душу алчность, зависть, чёрствость.
Дядя и тётка катались по полу, рыдая в голос, не от телесной муки, а от невыносимого стыда и раскаяния, которые обрушились на них, раздавив прежнюю гордыню. Огонь заставлял их увидеть себя такими, какими они были на самом деле — жалкими и пустыми.
Пламя бушевало несколько долгих, страшных минут. Изба постепенно наполнялась удивительно чистыми, давно позабытыми ею ароматами — любви, добра, уважения.
Затем белые жгуты медленно, будто нехотя втянулись обратно в печь. Ослепительный свет потускнел, сменившись ровным, густым, золотисто-оранжевым свечением. В печи весело и ровно гудел настоящий, живой Огонь. От него по избе волнами расходилось блаженное тепло, согревая промёрзшие стены, растапливая лёд на слюдяных оконцах.
Гордей и Аксинья с трудом, помогая друг другу, поднялись с пола и теперь стояли в растерянности. В их глазах больше не было злобы.
Первой очнулась Аксинья. Она судорожно всхлипнула и бросилась к Ивашке, рухнула перед ним на колени, обняла. Бормотала что-то, заливаясь слезами. Разревелся и сам Ивашка, с плеч которого вдруг упала тяжесть горя, в котором он так долго жил. К ним несмело подобрались Петька с Дуняшкой, и теперь они с упоением рыдали уже вчетвером, омывая друг друга слезами покаяния и прощения.
Глядя на них, дядька Гордей только руками всплёскивал и всё говорил:
— Ну что же вы тут болото развели... Ну будет вам... Аксюша, накрывай на стол лучше...
Тётя Аксинья, услыхав уже и позабытое ею ласковое имя, которым когда-то, давным-давно, называл её гарный парень Гордей, разрыдалась ещё сильней.
Но не вечно же слезам литься. Наконец все успокоились. Тётушка принялась метать на стол вкусности, а Гордей опустился на лаву у стола, наблюдая за женой так, будто увидал впервые за долгое время. Из-под лавки, припадая на ушибленную лапу, выбрался старый Васька, и робко потёрся о ногу хозяина. Гордей опустил руку, погладил кота по голове и тот, зажмурившись, оглушительно замурлыкал. Петька с Дуняшей, ухватив брата с двух сторон за руки, потащили его за собой — играть.
Сидя на домотканном коврике, Ванюша сначала с робостью, а потом и более уверенно включался в непривычные для него занятия, рассматривая чудные игрушки, которых было полно у Петьки с Дуняшей.
Тут краем глаза мальчик уловил движение. Из-за широкого белёного бока печи высунулась лохматая голова. Два янтарных, умных глаза весело блеснули в полумраке.
Старый Домовой пришёл вместе со своей Искрой, оставив позади вековое одиночество в Мёртвой избе. Дух подмигнул Ванюше, приложил когтистый палец к губам и скрылся за печью — обживаться на новом месте. В этом доме больше никогда не поселится ни холод, ни злоба. Уж он-то за этим проследит.
За окном занималось ясное, морозное утро. Из трубы над крышей богатого пятистенка ровным, прямым столбом поднимался белый дым, уходя в самое небо и возвещая, что Очаг в этом доме снова жив.