В цехе № 3 Ленинградского завода полиграфических машин с начала 1980-х годов стоял координатно-револьверный пресс. Уникальная машина: на ней можно было пробивать маленькие отверстия, которые обычно сверлят, большие – которые обычно растачивают, прорубать пазы и вырубать окна. «Золотая машина», – сказал про нее кто-то из рабочих. Но два года пресс простоял без дела. Начальство не спешило его запускать – боялось, что тогда поднимут план.
В январе 1980 года на завод пришел новый наладчик. Кандидат наук, бывший сотрудник Академии, человек, который решил «познать производство изнутри». Звали его Андрей Алексеев. Он подошел к станку, разобрался в нем и запустил. Но официальных заказов для ПКР по-прежнему не было. Тогда Алексеев взял лист бумаги, написал, какие детали можно штамповать на его прессе, и отдал бригадиру Игорю Лозовому. Тот поднял глаза: «Партизанить предлагаешь?» Листок спрятал в ящик верстака – и забыл на полтора месяца.
А 14 января 1981 года, ровно через год после прихода Алексеева на завод, началась «партизанщина».
Сначала действовали осторожно. Штамповали по несколько пазов за раз, оглядывались, прятали готовое. Но мастер участка не только не заметил – он, когда понял, в чем дело, сам перехватил инициативу. Наладчик был повременщиком, его зарплата от количества деталей не зависела. А бригады Лозового и соседняя бригада Филина работали на сдельщине. Им детали были нужны, чтобы закрывать «дыры» в плане. Так и повелось: Алексеев штамповал, а детали неофициально записывались в выработку бригад.
Потом он решился на техническое новшество: перевернул шаблон и стал штамповать в два захода, обходя «мертвую зону» станка. Возможности пресса расширились. «Партизанщина» вошла в рутину. Лозовой стучался к Алексееву в каптерку, называл это «приемом» и просил: «Сделай вот это». Очередность была строгой: сначала легальные задания, потом – «партизанские». Но иногда официальному заказу приходилось подождать, пока не закончат нелегальный.
В июле 1981 года случилось то, что вывело всю историю на свет. Одна из деталей, отштампованных на ПКР, оказалась бракованной – наладчик не пробил два отверстия. Бригада Лозового деталь не проверила, узел пошел на сборку, план оказался под угрозой. Лозовой думал, что выговор получат ему – деталь-то записана на бригаду. Но начальник цеха Коломейчик издал приказ, в котором выговор объявлялся… наладчику Алексееву. Хотя формально его участие в изготовлении детали нигде не фиксировалось.
«При штамповке детали "Ф..." наладчик Алексеев не выполнил двух отверстий, на что бригада 001 (бригадир Лозовой) не обратила должного внимания. В результате чего узел "Ф..." пошел на сборку с отклонением, и была поставлена под угрозу срыва программа июля-месяца. 1. Наладчику т/оборудования Алексееву за допущенное отклонение от чертежа детали "Ф..." объявить выговор по цеху. 2. Бригадира Лозового и ст. мастера участка Ерофеева за недостаточный контроль за работой своих подчиненных предупредить», – говорилось в распоряжении.
Алексеев получил выговор, которого по логике формальных отношений быть не могло. Администрация легитимировала неформальную практику, сделала ее видимой, но при этом оставила в тени. Выговор получил тот, кто стоял у станка, – не бригадир, не мастер. Начальник цеха не стал разбираться, откуда взялась деталь и почему ее штамповали нелегально. Он сделал вид, что всё идет по правилам, просто наладчик ошибся.
Этот эпизод высвечивает главное. На советском заводе администрация и рабочие находились в странном симбиозе. Рабочие организовывали свое время и труд так, как им удобно, до тех пор, пока план выполнялся. Администрация смотрела сквозь пальцы на «партизанщину», потому что она помогала закрывать плановые дыры. Когда случался сбой, администрация включалась – но не для того, чтобы наказать виновных и исправить систему, а чтобы показать: мы здесь есть, мы контролируем. При этом реальный нарушитель получал взыскание, хотя по документам его там быть не должно.
Сам Алексеев потом писал в дневниках: станок до него стоял без дела два года, а когда он его запустил, начальство не знало, что с ним делать. Плановых заданий не было, и пресс превратился в «костыль» для бригад – на нем штамповали то, что не успевали делать на другом оборудовании. «Партизанщина» стала способом поддерживать производство, не нарушая формальные процедуры, а как бы обходя их. И администрация это терпела, потому что выгода была очевидна.
Главный вывод, который Алексеев вынес из своего заводского эксперимента, оказался простым и циничным.
Установленные сверху правила рабочие делили на две категории: «это – х-ня!» и «это – не х-ня!». На первое плевали, второе принимали во внимание. И начальство вынуждено было с этим считаться, потому что иначе завод просто не работал.
Эта неформальная система оценок действовала жестче любых инструкций. Позже, уже в перестроечное время, социологи провели исследования и выяснили: примерно половина опрошенных рабочих либо прямо говорила начальству об ошибочных распоряжениях, либо лишь делала вид, что их выполняет. Никто не хотел быть дураком, который слепо следует приказу, когда приказ ведет к провалу.
Так и в истории с «партизанщиной»: все делали вид, что следуют правилам, но на самом деле правила были одни, а жизнь – другая. Алексеев, который ушел из науки, чтобы эту жизнь изучить, вернулся с главным открытием: плановая экономика на уровне цеха управлялась вовсе не планами, а тем, что люди на месте решали – что важно, а что нет.