— Значит так, Рябова. Или ты остаёшься сегодня до восьми и доделываешь квартальный отчёт, или я пишу служебную записку о твоём профессиональном несоответствии. Выбирай.
Людмила Сергеевна даже не подняла взгляда от монитора. Только пальцы на клавиатуре замерли.
— Геннадий Витальевич, у меня ребёнок в садике. До семи забрать надо.
— Меня это не касается. — Он наконец посмотрел на неё поверх очков. — Ты сотрудник, а не мамочка в декрете. Здесь офис, а не детский сад.
— Я понимаю. Но отчёт я могу доделать утром, первым делом, ещё до планёрки...
— Утром мне он уже не нужен. — Геннадий Витальевич встал из-за стола, поправил галстук. — Ты работаешь здесь четыре года. Четыре года я закрываю глаза на твои «надо в садик», «ребёнок заболел», «завтра доделаю». Всё. Лимит закончился.
Людмила почувствовала, как что-то сжалось где-то под рёбрами. Не от страха — от злости. Тихой, накопившейся за эти четыре года злости.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. — Он уже шёл к двери. — До восьми. Или завтра можешь не приходить.
Дверь его кабинета хлопнула. Негромко, но весомо.
За соседним столом Ирочка из бухгалтерии сделала вид, что очень увлечена таблицей. Аркаша с логистики уставился в телефон. Никто не смотрел на Людмилу.
Она взяла телефон и набрала маму.
— Мам, ты можешь сегодня Митю забрать?
— Людочка, у меня давление с утра...
— Мам. Пожалуйста.
Пауза.
— Ну ладно. Только ты его потом сама укладывай, я не буду.
— Хорошо, мам. Спасибо.
Она положила телефон. Открыла папку с отчётом. Цифры поплыли перед глазами — не от усталости, а потому что в голове крутилось одно: четыре года. Четыре года она первой приходила, последней уходила, брала работу домой, не ходила на больничный, когда сама температурила. Четыре года.
И вот — или оставайся, или вон.
Ирочка тихонько подошла, поставила рядом стакан чая.
— Держись, — шепнула и ушла обратно.
Людмила посмотрела на стакан. Потом на дверь кабинета начальника. Потом снова на отчёт.
И начала печатать.
В половине восьмого офис опустел. Только Людмила и гудящий кондиционер.
Она встала, прошлась до кулера, налила воды. За окном уже темнело — февраль, темнеет рано. Где-то там, в мамином районе, Митя, наверное, уже поужинал и требует мультики. Ему пять лет. Он ещё не понимает, почему мама иногда приходит, когда он уже спит.
Людмила вернулась за стол.
Отчёт был почти готов. Оставалось сводная таблица и пояснительная записка. Час работы, не больше.
Телефон завибрировал. Мама.
— Людочка, Митенька спрашивает, ты придёшь его поцеловать на ночь.
— Скажи, что приду. Позже.
— Он плачет уже.
— Мама, я не могу сейчас. — Она понизила голос, хотя слушать было некому. — Я перезвоню.
Убрала телефон в ящик стола. Чтобы не видеть.
Геннадий Витальевич вышел из кабинета ровно в семь пятьдесят. Пальто, портфель, ключи от машины в руке.
— Как отчёт?
— Почти готов. Двадцать минут.
Он кивнул. Без «спасибо», без «молодец». Просто кивнул и направился к выходу.
У самой двери остановился.
— Рябова. Завтра в девять — у меня в кабинете. Разговор есть.
И ушёл.
Людмила смотрела на закрытую дверь. Какой ещё разговор?
Она не знала. Но что-то в интонации было не то.
Утром Людмила пришла в восемь сорок пять. Отчёт распечатан, сложен в папку. Всё как положено.
Ирочка перехватила её у вешалки.
— Слышала новость?
— Какую?
— Вчера вечером, после тебя. Звонил Москаленко из головного офиса. Говорят, у нас проверка. Через две недели. — Ирочка понизила голос. — И ещё говорят, что наш филиал могут закрыть.
Людмила сняла пальто.
— Откуда знаешь?
— Аркаша слышал, как Геннадий Витальевич в коридоре кричал по телефону. Там что-то с цифрами не так за прошлый год. Что-то серьёзное.
Людмила повесила пальто. Взяла папку с отчётом.
— Понятно.
— Людочка, ты куда?
— На девять вызвали.
В кабинете начальника пахло кофе и чем-то кислым — так пахнет, когда человек не спал. Геннадий Витальевич выглядел плохо. Мешки под глазами, галстук чуть набок.
— Садись. — Он даже не посмотрел на папку с отчётом.
Людмила села.
— Значит так. — Он побарабанил пальцами по столу. — Ситуация изменилась. Из головного офиса приходит ревизор. Через четырнадцать дней. Мне нужен человек, который поднимет все документы за три года и приведёт в порядок. Полный аудит. — Пауза. — Я хочу, чтобы этим занялась ты.
Людмила не ответила сразу.
— Это дополнительно к основным обязанностям?
— Да.
— В какие сроки?
— Четырнадцать дней. — Он встал, подошёл к окну. — Понимаю, что много. Но ты лучше всех знаешь нашу отчётность. Четыре года всё через тебя шло.
— Оплата?
Он обернулся. Кажется, вопрос застал его врасплох.
— Мы обсудим.
— Нет. — Людмила положила папку на стол. — Не «обсудим». Конкретно.
Геннадий Витальевич смотрел на неё секунды три. Потом сел обратно в кресло.
— Рябова, ты понимаешь, в какой ситуации мы все находимся?
— Понимаю. Именно поэтому спрашиваю про оплату.
— Если филиал закроют, ты вообще без работы останешься. Вот твоя оплата — сохранённое место.
Людмила почувствовала, как что-то щёлкнуло внутри. Тихо, но отчётливо.
— Геннадий Витальевич. Вчера вы сказали — или остаёшься до восьми, или служебная записка. Я осталась. Сегодня вы говорите — бери дополнительный объём работы, иначе филиал закроют. Это у вас называется мотивация?
— Не надо передёргивать.
— Я не передёргиваю. Я уточняю условия. — Она говорила ровно, без дрожи. — Четырнадцать дней аудита трёх лет документации — это отдельный проект. Я готова его взять. За отдельную оплату. Тридцать процентов к окладу за эти две недели. Письменно.
— Ты серьёзно?! — Он повысил голос. — Тебе не кажется, что сейчас не лучшее время торговаться?
— Мне кажется, что лучшее. Потому что через четырнадцать дней этот разговор уже не будет иметь смысла.
Геннадий Витальевич встал. Прошёлся по кабинету. Людмила не двигалась.
— Ты понимаешь, что я могу прямо сейчас написать эту служебную записку? Профессиональное несоответствие. Вчерашний разговор ещё в силе.
— Пишите. — Людмила спокойно встретила его взгляд. — Только сначала объясните ревизору из головного офиса, почему за три дня до его приезда вы уволили единственного человека, который знает всю документацию за три года.
Тишина.
За стеной кто-то двигал стулья. Кондиционер гудел.
Геннадий Витальевич смотрел на неё долго. Потом медленно сел.
— Двадцать процентов.
— Двадцать пять. И письменно.
Он открыл ящик стола, достал лист бумаги. Пауза.
— Хорошо. Двадцать пять. Письменно. Но если документы не будут готовы к приезду ревизора...
— Будут.
Она взяла ручку, которую он молча протянул. Пока он диктовал условия, Людмила думала не о деньгах. Она думала о том, что вчера вечером Митя плакал и спрашивал, придёт ли она его поцеловать. И о том, что сегодня она заберёт его из садика ровно в семь. Не потому что успеет. А потому что так будет.
Она подписала бумагу. Он подписал следом.
— Приступай сегодня, — сказал он уже другим тоном. Почти нормальным.
— После обеда. — Людмила встала, забрала свой экземпляр. — До обеда я заканчиваю текущие задачи. Как обычно.
Четырнадцать дней Людмила поднимала папки, сводила таблицы, звонила в архив. Приходила в восемь, уходила в шесть тридцать. Без исключений.
Ирочка иногда приносила чай. Аркаша однажды спросил вполголоса:
— Людмил, как ты вообще это всё держишь в голове?
— Привычка, — ответила она и перевернула очередную страницу.
Ревизор из головного офиса приехал в среду. Молодой, в хорошем пальто, с планшетом. Звали Константин Андреевич. Он просматривал документы молча, только иногда что-то отмечал.
На третий день вызвал Людмилу.
— Скажите, это вы готовили сводный анализ за двадцать второй год?
— Я.
— И структуру архива переделали тоже вы?
— Да. Три года назад.
Он посмотрел на неё поверх планшета.
— Понятно. — И снова уткнулся в документы.
В пятницу он уехал. Геннадий Витальевич весь день ходил с телефоном, ждал звонка из Москвы.
Звонок пришёл вечером.
Людмила уже надевала пальто, когда начальник вышел из кабинета. Выглядел странно — не радостно, но и не мрачно. Как человек, которого пронесло.
— Филиал остаётся, — сказал он негромко. — Замечания есть, но некритичные.
— Хорошо, — ответила Людмила.
— Рябова. — Он помолчал. — Ты... хорошо сработала.
Она застегнула пуговицу.
— Я знаю.
И вышла.
На улице уже горели фонари. До садика двадцать минут пешком. Митя сегодня обещал показать рисунок — что-то про динозавров и космос одновременно.
Она успевала.