В 1980 году кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института социально-экономических проблем Академии наук СССР Андрей Алексеев совершил поступок, который в академической среде назвали странным. Он ушел на завод. Не для того, чтобы собрать анкеты и уйти, а чтобы работать руками наладчиком координатно-револьверного пресса в цехе ленинградского завода «Ленполиграфмаш». И оставался там восемь лет.
Сам Алексеев называл это «кризисом профессиональной идентичности» и «самоиспытанием». Ему надоело быть кабинетным ученым, который пишет о производстве, никогда на нем не стоя. Хотелось понять, как живут рабочие, изнутри, а не по отчетам и опросам.
Позже в интервью он признавался: коллеги из института предложили ему совместительство, и он согласился не без материального интереса – но главным было другое: «щекотало самолюбие» сочетать в одном лице ученого и рабочего.
Первые два года Алексеев совмещал. Утром – в цех, вечером – в институт. Потом ушел с совместительства и стал полноценным рабочим. В 1982 году сдал на слесарный разряд и перешел в бригаду на сдельную оплату. Но главное, что он делал всё это время – вел записи. Протоколы жизни, как он их называл. Он записывал разговоры в курилке, наблюдения у станка, мысли, сомнения, диалоги с мастером и бригадиром. Писал письма друзьям-коллегам, делясь заводскими впечатлениями. И всё это сохранил.
В советской заводской социологии метод включенного наблюдения был маргинальным. Социологи чаще работали с анкетами, опросами, отчетами. Живого человека в этих бумагах почти не оставалось. Алексеев сделал иначе. Он не просто наблюдал – он участвовал. И называл свой подход не «включенным наблюдением», а «наблюдающим участием». Разница в том, что исследователь не остается бесстрастным регистратором, а действует, вмешивается, провоцирует ситуации, чтобы увидеть, как работает система.
Его итоговая работа – четырехтомник «Драматическая социология и социологическая ауторефлексия» – не похожа на обычную монографию. Там нет сухих выводов и таблиц. Там – массивы дневниковых записей, писем, ремарок автора. Алексеев принципиально не редактировал свои полевые заметки, не превращал их в гладкий текст. Он считал, что результаты исследования должны представать не готовыми, а разворачиваться перед читателем в том виде, в каком они рождались. Это было неудобно для академического чтения, зато создавало эффект присутствия.
Такой подход был не просто смелым – он был «партизанским» в мире советской социологии, где господствовали истмат и прикладные задачи по заказу дирекции. Алексеев работал без разрешения сверху, без плана, без задания. Он просто жил на заводе и фиксировал реальность. И именно поэтому его тексты сегодня – уникальный источник. Через них можно увидеть позднесоветское производство не через призму партийных отчетов, а глазами человека, который стоял у станка, пил чай в каптерке, ругался с мастером и получал выговоры.
В 2006 году в интервью Борису Докторову Алексеев объяснял: его проект стал возможен только потому, что он изначально не задумывался как исследование. Он просто пошел на завод, а потом уже, задним числом, понял, что это – метод. И этот метод позволил ему сделать то, что не удавалось другим: увидеть, как на самом деле устроена заводская жизнь – с ее неформальными практиками, автономией рабочих, странным сосуществованием плана и реальности.
Коллеги-социологи оценили его работу по-разному. Кто-то считал ее гениальной, кто-то – ненаучной. Но все сходились в одном: Андрей Алексеев сделал то, на что не решался никто.
Подписывайтесь на канал, ставьте "Нравится", чтобы не пропускать новые истории!