— Я так понимаю, делить имущество моей матери вы решили за моей спиной? — тяжелый мужской голос ударил в спину, заставив меня вздрогнуть.
Массивная дубовая дверь кабинета резко распахнулась, с глухим стуком ударившись ограничителем о плинтус. На пороге стоял Николай Сергеевич — мой бывший свёкор. Он не кричал, не размахивал руками и не суетился. В его абсолютном спокойствии крылась та самая ледяная угроза, от которой последние семь лет мне хотелось стать невидимкой.
Мой персональный ад начался именно тогда: два года после гибели мужа свёкор методично выживал меня с дочкой на улицу. Закончилось это лишь в тот день, когда его мать, старая и мудрая Нина Васильевна, стукнула палкой по полу и забрала нас к себе. Пять лет я перестирала горы пропахшего камфорой белья, не спала ночами и вслушивалась в хриплое дыхание больной женщины, пока ее единственный сын отдыхал на курортах. Он появлялся раз в полгода — приехать с пустыми руками, окинуть квартиру цепким взглядом и проверить, не пора ли вызывать ритуальную службу.
Нотариус, сухощавый седой мужчина, даже не успел передать мне подготовленный лист. Николай Сергеевич уверенно шагнул к столу, плавно выдвинул кожаный стул и тяжело опустился на него.
— Дайте сюда, — властно произнес он, протягивая руку к столу юриста.
Воздух в кабинете стал густым, мне вдруг перестало хватать кислорода. Я вцепилась в подлокотники кресла так, что заболели ладони, но заставила себя поднять подбородок и посмотреть свёкору прямо в глаза. Я больше не собиралась отводить взгляд.
Нотариус невозмутимо положил документ перед мужчиной. Свёкор пробежался глазами по строчкам, усмехнулся одним уголком рта и, взяв плотный лист двумя руками, методично разорвал его пополам. Затем сложил и разорвал еще раз. Обрывки с водяными знаками спланировали на светлый ворс ковра.
— Анечка, ты правда думала, что я отдам семейную недвижимость чужой женщине? — мягко, почти ласково спросил он, откидываясь на спинку стула. — Я единственный прямой наследник. А ты здесь никто.
В кабинете повисла долгая, давящая пауза. Было слышно лишь, как монотонно тикают настенные часы над дверью.
Нотариус поправил очки на переносице. Он не стал вызывать охрану или повышать голос. Просто повернулся к своему монитору, сделал пару кликов мышкой и плавно развернул экран к Николаю Сергеевичу.
— Вы только что уничтожили бланк строгой отчетности, — ровным тоном произнес юрист. — Но это не имеет абсолютно никакого значения. Мы живем в эпоху единой информационной системы нотариата. Электронная копия завещания вашей матери заверена моей усиленной цифровой подписью. Вы могли сжечь этот кабинет дотла, но волеизъявление Нины Васильевны останется неизменным.
Свёкор нахмурился, подавшись вперед. Уверенность в его глазах дала первую трещину.
— Какая еще копия? По закону всё мое!
— Почитайте экран, — вежливо предложил нотариус. — Ваша мать составила документ по всем правилам, к делу подшито заключение от психиатра. Нина Васильевна оставила вам ровно то, что вы заслужили. Ничего. Дача переходит правнучке. А вам она просила передать прямой текст: вы свое забрали двадцать лет назад, когда тайком продали дедовский гараж.
Руки свёкора, лежавшие на коленях, мелко затряслись. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но нотариус поднял ладонь, останавливая его.
— Но есть еще один нюанс, Николай Сергеевич. Вы вторглись ко мне во время приема. Уничтожили официальный документ. Вон там, под потолком, мигает красный диод камеры. Она пишет отличный звук и картинку в высоком разрешении. У вас два варианта. Либо вы сейчас собираете за собой мусор с моего ковра и навсегда забываете дорогу к Анне. Либо мы продолжаем этот увлекательный разговор с нарядом полиции.
Спесь слетела со свёкора моментально. Он перевел потерянный, пустой взгляд с экрана на камеру, а затем на испорченную бумагу. Тяжело дыша, он наклонился и начал непослушными пальцами собирать белые клочки. Я смотрела на его сутулую спину и чувствовала, как огромная тяжесть, давившая на меня все эти годы, окончательно растворяется.
Скомкав обрывки в кулаке, он бросил их в урну у стола и, не сказав ни единого слова, быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Как только шаги стихли в коридоре, нотариус расслабленно откинулся на спинку кресла, снял очки и широко улыбнулся.
— Блестяще сыграно, Анна. Как по нотам.
Я выдохнула, расстегнула сумку и достала оттуда свою плотную синюю папку с настоящими документами.
— Вы уверены, что он не пойдет оспаривать завещание в суд? — спросила я, всё еще чувствуя легкий адреналин в крови.
— С чем? — усмехнулся юрист. — Завещание, которое он сейчас читал на мониторе, абсолютно реально. Только составлено оно исключительно на банковские счета вашей свекрови. На которых лежат тридцать тысяч рублей похоронных. А за квартиру вам переживать не стоит.
Я провела ладонью по гладкой обложке своей папки. Внутри лежал зарегистрированный договор дарения. Нина Васильевна переписала на меня жилье еще пять лет назад — ровно в тот день, когда я переступила порог ее дома с чемоданом в руках.
Все эти пять лет Николай Сергеевич изредка навещал мать, притворялся заботливым сыном и ждал наследства, которого в природе уже не существовало. А бабушка строго-настрого запретила мне говорить ему правду. «Пусть стережет пустой сундук, Анечка, — усмехалась она тогда. — Ему полезно». Сегодняшний спектакль с копией бумаг был лишь финальным аккордом ее блестящего плана, чтобы навсегда отвадить жадного родственника от наших дверей.
Я вышла на улицу. Весеннее солнце ласково слепило глаза, свежий ветер трепал волосы. Достав телефон, я набрала номер.
— Алло, служба доставки? — бодро произнесла я в трубку. — Да, адрес тот же. Привезите мне самую большую пиццу. Мы с дочкой сегодня празднуем новоселье в квартире, которая уже пять лет как наша.