Михаил Комаров
Комаров Михаил Евгеньевич выпускник Сызранского ВВАУЛ 1974 года, летчик-снайпер, ветеран авиации Черноморского флота, полковник в отставке в своей книге «Переписка с прошлым» вспоминает и рассказывает о пережитых и наиболее значимых и интересных эпизодах жизни и службы.
Ему действительно есть чем поделиться с читателями, за плечами 33 года службы, их них более 20 лет полетов на вертолетах палубного базирования.
Участвовал в походах на боевую службу в районы Индийского и Атлантического океанов и Средиземного моря на кораблях группового и одиночного базирования.
Достойно и честно прошел все должности от командира вертолета до командира 872 отдельного противолодочного вертолетного полка – начальника Качинского авиационного гарнизона.
После летной работы еще 13 лет в должности преподавателя кафедры тактики Сызранского ВВАУЛ.
После рождения нас всех ждала зыбка
Четыре дощечки – бортики, дно из парусины, четыре стропы с кольцом и поводок. 17 лет подряд зыбка не покидала своего места в родительском доме. В ней мы спали, аукали, слушали мамины колыбельные песни. Зыбка подвешивалась к специальному крюку в балке потолка. Качать ее можно было рукой или зацепив ногой поводок, освободив руки для работы. В ней укачивали и моих племянников и племянниц, когда старшие сестры и братья приезжали в гости с маленькими. Зыбка была олицетворением Счастья, Материнства, Жизни, Семьи. Кто подрос, спали под присмотром старших, на печке. Школьникам доверяли места на полатях, под самым потолком. На печку лазили по деревянным ступенькам, а на полати с печки. Приходилось просыпаться ночью от холода на полу. Падали и с печки, падали и с полатей. Бог сберег! Встанешь, сообразишь, где находишься, посикаешь и залезаешь на свое место, к кому-нибудь под бочок. Родители спали на высокой, широкой кровати с периной и двумя большими подушками, за занавесками. Трудно вспомнить случай, когда кровать была бы не заправлена. Нам запрещалось до нее дотрагиваться. Когда озорничали и натыкались на кровать, старались привести постель в порядок. Святым местом для нас был Передний угол в доме, где были иконы, просвирки, по религиозным праздникам горела лампадка.
Когда спальных мест не хватало, спали на лавке или на полу. В доме, кроме стола, вдоль одной из стен, стояла широкая лавка и три табуретки. Запахи от блинов, пышек, хлеба и самогона быстрее будили тех, кто спал на полатях. Рабочий шум из чулана от чугунков, цапальника и рогачей был для меня родным и ежедневным. Просыпались раньше времени и от голоса крестного, Ивана Михайловича (по-уличному Сочный).
По праздникам ранним утром он приходил поздравлять маму и выпить. Мама сажала его в передний угол на подушку, наливала выпить, а он хвалил ее за умение вести хозяйство, за крепкий самогон и в полголоса пел народные песни или распевал псалмы.
С печки видна часть улицы, можно было наблюдать за тем, кто прошел, в какую сторону, что было в руках, льет ли дождь, как наметает сугробы; из трубы слышен был вой пурги. На печке стояла фляга с брагой, было всегда уютно и тепло.
На печке мы прятались, когда в дом приходили чужие люди, чтобы не мешать разговору. На ней, открыв рот, слушал рассказы старшего зятя о русских царях, о флоте, о ратной службе. Невозможно представить деревенский дом того времени без печки. Подстилками на полатях и печке служили ватные одеяла, которые мама шила из лоскутов.
Зимой, сразу после отела, в дом брали телка. На наших глазах он учился вставать, пить молоко из ведра. Мы за ним убирали, следили, чтобы шею не захлестнула веревка.
Мама ездила в районный центр
Мама ездила в районный центр, в Сасово, продавать молоко, сметану, творог, собирала рубли, готовила нас к школе. «Огорили», как мама говорила, Лешке, моему брату, школьную форму. Лешка в ней для нас всех, как космонавт, недосягаемый – у него фуражка с кокардой! Поэтому случаю организовали фотографирование. В августе мы уже видели то, что оденем 1 сентября. Мама каждому складывала одежду для школы: обувь, штаны, рубашку, сумку или портфель, ручку с чернильницей, карандаши, линейку, транспортир – все, что надо. Мама знала, что нужно к школе.
Подстригала нас и, за день-два до школы, собирала вечером, при отце раскладывала школьное на лавку, говорила о том, что надо беречь одежду, школьные принадлежности, что на следующий год Лидушке, сестре моей, надо «огорить» пальто, выросла, в этом году походит в старом. Мама находила время лично проводить каждого в школу и встретить, спросить, какую оценку принес, посмотреть дневник, порадоваться за большую пятерку, поддержать за двойку или кляксу в тетради. «Ты уж старайся, сынок, я в твоих примерах ничего не понимаю», – говорила она; осматривала одежду, чтобы пуговицы были все на месте, чтобы не было дырок на носках. Когда Лешка готовил уроки за столом, я садился делать уроки на лавке или в чулане, сестренка занималась позже. В начальную школу ходил с пионерским значком, в восьмилетнюю и среднюю – с красным галстуком и комсомольским значком. Галстук сам отпаривал и подшивал его концы, которые со временем мохрились.
Деревенские семьи имели, как правило, более 4–5 детей. В школу их старались подготовить, одеть и обуть, как бы ни было трудно, в школу провожали ответственно, с надеждой за ребенка. Так провожали еще в армию и во взрослую жизнь из дома. Одеты ребята были одинаково, только на большой перемене некоторые из них бежали в школьную столовую, а другие вынимали из портфеля яблоко, морковь, сало с хлебом, яйца и на задней парте, смущаясь, проглатывали запасы. Лично у меня карманные деньги появились только в курсантские годы.
Есть достоинства и у городских ребят, которые вырастали в лучших условиях, но деревенские отличались от них большим трудолюбием, смекалкой, совестливостью, выносливостью. Деревенские ребята были хорошо развиты физически, как правило, все могли плавать, ходить на лыжах, стрелять из ружья, знали автомобиль, трактор, комбайн, были неприхотливы в еде, в быту и в службе. Из рязанских ребят набирали команды для службы в Германии, Венгрии, Польше.
Односельчане служили во флоте, в воздушно-десантных и ракетных войсках.
Деревенские ребята были более послушны и расторопны, меньше требовали к себе внимания, могли пришить подворотничок, ровно и правильно почистить сапоги, заправить кровать и содержать в порядке прикроватную тумбочку, быстро осваивали технику, с уважением относились к старшим.
Из нашей деревни только два человека не служили в армии, это Толя Журавлев и Митя Ходусов. Первый, в ребятах, попал под бревно, играя около дома на куче из дров, всю жизнь в корсете проходил, второй в пьяном состоянии заснул в стогу сена и отморозил ноги, пальцы поотрезали на двух ногах. Если сейчас каждый второй молодой человек призывного возраста готов писать и какать под себя, купить справку, что он дебил, наркоман, пьяница и, из 20 прожитых лет, 10 сидел в тюрьме, то еще десять лет назад это считалось позором. А сейчас ребята просто скучают, учатся-мучаются за деньги. У них самый возраст, когда всего хочется попробовать, увидеть своими глазами Россию, испытать себя в деле, и армия предоставляет такую возможность, но ребята продолжают «мочиться» под себя, избегают одевать погоны на пупок.
Боятся… Боятся родители, боятся ребята. Из Вооруженных сил стали формировать Пугало еще в 1985 году, когда главный редактор журнала «Огонек» попробовал свои зубы на генералитете. Грязная была статья, но она была как первый ушат грязи, вылитый на армию, а потом пошло и поехало. Сейчас трудно – 10 –в армии, согласен, многие коллективы вновь сформированы или переформированы, все чужие, традиции нарушены, преемственности нет, может быть, за исключением некоторых частей, где сохранился костяк единомышленников. Боевая подготовка не организована должным образом, техники нет. Найти дело всем офицерам не просто, а что говорить о рядовых Государство само разрушило армию, создало из нее бабу-мужика – чучело огородное, скорее Пугало для молодежи. Власть отделилась от народа высоким забором, прижилась за рубежом, ездит в Россию на работу вахтовым способом, а ее управляющие по регионам пытаются спасти народ от сосулек, обогреть его в квартирах одним котлом в зимнюю стужу. Другие котлы, сделанные еще при царе Николае II, физически истлели. Но Москва дает указания – разобраться, доложить, кто допустил такие котлы к эксплуатации? Только дебилу непонятно, что по всей стране такое положение дел, все висит на волоске, на честном слове. Общество и государство поражены гнилью, эта же зараза сидит и в армии, а чистка-реформа в армии и на флоте гниль не трогает, а вырезает самые элитные и боеготовые части и организации. Я сейчас готов идти служить России за могилы моих родителей, старших братьев и сестер, за российский народ, за будущее, а оно, точно, будет Счастливым для всех, за торжество Закона. Пойду ради памяти тех, кто не пропустил объединенные армии Европы во главе с Наполеоном дальше Москвы в 1812 году, и в 1941 году во главе с Гитлером. Служить надо идти, чтобы получить военную специальность; умение воевать нам всем еще пригодится, мы не должны отдать Россию, как не отдали ее наши прапрадеды, деды и отцы наши. Надо пойти в армию и служить, служить России, а не засранцам, надо закалить себя и научиться воевать, насколько это будет возможно. Хватит мочиться под себя.
У меня было счастливое детство
У меня была мама, был отец, три брата и три сестры. Я рос в окружении заботливых, любящих, трудолюбивых, самых близких мне на всю жизнь людей. У меня было счастливое детство, родительский дом стоял на берегу Цны, за речкой заливные луга с озерами, за лугами лес – неземной красоты места.
У меня было счастливое детство – была кошка с собакой, корова, овцы, свиньи, куры, у меня были жучки и паучки, червячки и бабочки, лягушки, рыбки и птички. У меня было счастливое детство – я видел штиль и волны на реке, грозы, ливни и ураганы, ухоженные колхозные поля, сосновый бор, море цветов на лугах, огромное количество лягушек в теплых лужицах после разлива реки, в меру возможности ухоженные деревенские дома. Я жил среди деревенских людей, таких нет больше на всем белом свете!
У меня была возможность научиться плавать раньше, чем ходить, копать
огород, разбивать и пропалывать грядки, засаживать огород, ухаживать за ним, «щупать» кур, топить печь и галанку, доить коров, принимать отел, водить корову к быку, ухаживать за всей живностью и кормить ее летом и зимой, весной и осенью, хотелось мне этого или не хотелось. Я счастливый человек, я научился управлять лодкой, косить в поле, на лугах, на болотах, в лесу, я пас коров за отца во время летних каникул, вычищал навоз из-под коров и вывозил самостоятельно за ферму, я научился управляться с лошадью, научился пришивать пуговицы, штопать носки, следить за обувью, мыть полы, гладить белье.
Я был занят, выполнял нужную для всей семьи маленькую часть большой и широкой по объему и спектру деревенской работы. У меня не было времени «смотреть в одну точку» от безделья, я, как и все в семье, имел обязанности и старательно их выполнял. В разном возрасте были разные обязанности и задания на день от мамы, редко от отца. Домом, всем хозяйством управляла мама, от нее мы и получали «наряды» на работы. Я, и только я, выполнял свою работу, никто другой. У меня было счастливое детство, в свободное от учебы и работы время с ребятами уходили на речку рыбачить, поплавать, понырять, поиграть в карты, посидеть на высоком бережку и понаблюдать за Красотой. Уходили на луга, озера, готовили супы из опят, ходили в лес за грибами, играли в футбол, лапту, городки, «чижика». Зимой бегали на лыжах, скатывались с крутого берега, играли в хоккей, устраивали в сугробах проходы-домики.
Разве можно перечислить все, чем может заниматься человек, как отдыхать, если вся его жизнь проходит в единении с Природой. У меня было счастливое детство, у меня была мама, был отец, три брата и три сестры, со мной были деревенские люди, живая и неживая природа.
Жили бедно. Лично я суп из крапивы, печенье из желудей не ел, чай вприкуску с сушеной свеклой не пил, одну пару обуви на двоих, учебники за пазухой не носил, все это было с моими старшими братьями и сестрами. Мне больше повезло, я донашивал штаны, рубашки, валенки, шапки от старших братьев, от сестричек мне шли платья разных цветов и оттенков, мама перешивала их в шорты. Я окончил школу, не одев ни разу обновку. Правда, мама покупала на лето «плетенки», а сестры, когда приезжали в гости, привозили кеды и трико спортивное. Я надевал их и бегал вдоль деревни, радовался.
Часто родственники по отцовской и материнской линиям из Москвы присылали вещи, бывшие в употреблении, целые тюки. Мать их разбирала, вручала нам, что-то откладывала в сундук. Никогда не забуду летнюю курточку вельветовую с накладными карманами и молниями. Три молнии! Две на карманах и одна главная. Счастливее меня не было человека в доме. Наверное, и мама была счастлива, что одела детей на лето. Часто ходили в чистом, но заплата на заплате. Лично на мне все «горело», поэтому я любил ходить босиком и дома, и по скошенной траве, и в лесу, и на речке. Ступни моих ног больше напоминали подошвы ботинок для альпинистов.
Я рос при сахаре, так говорила моя мама. Отцу стали платить деньги за работу в колхозе, появился белый хлеб в доме. Считаю, что вкуснее хлеба, который выпекала мама, я не ел до сих пор. Хлеб для семьи она пекла сама, до 11–12 буханок. Вот это был хлеб!!! Его можно было есть без всего, с первым, со вторым, с чаем, с молоком, с салом, с варением, с дыней. Его можно есть и есть. Это был действительно хлеб! Настоящий! Почти такой же по вкусу хлеб я ел на большом противолодочном корабле «Керчь», когда ходил на Боевую службу, его выпекали матросы, узбеки. Сахар продавали кубинский, кофейного цвета в брикетах. Дома появились конфеты, пряники, халва. Мама подавала сладости к столу, а затем прятала до следующего раза. Сперва доверяла, сладости лежали открыто. Брать запрещалось, но делаешь заход за заходом, и запасы таяли на глазах.
Мама стала прятать в валенки, в крупу, в рукава пальто. Но разве можно спрятать от меня?! Находил, но брал столько, чтобы осталось всем. Конечно, мама замечала, но не перепрятывала. Считалось, что я рос уже в достатке.
Мой брат Алексей мог «залпом» выпить 3 литра молока. На вдохе или на
выдохе, сейчас уже не вспомню, как ему это удавалось, было условие – не дышать, не передыхать. Я ему проигрывал. Сережка, двоюродный брат, приезжал к нам в деревню на летние каникулы из Луховиц, с большим интересом и желанием выполнял вместе с нами работы по дому и в огороде. Особенно любил изготавливать лучины из полена и растапливать галанку.
Сережа Кондачков жил в Луховицах. Его отец из Малого Студенца, а мама, сестра моей мамы, уехала в Луховицы после школы.
Счастье у каждого свое, но когда детям плохо или родителям, мы все подавлены таким положением. А когда у них порядок, то лично мне для счастья нужен Свежий ветер на щеках.
Продолжение :