– Ну что, обновимся? – Жанна положила на стол блокнот в розовой обложке и щёлкнула ручкой.
Я почувствовала, как сжались пальцы на вилке. Семь лет. Семь лет она приносит этот блокнот на каждый семейный ужин. Бабушкин день рождения, Пасха, Новый год, Восьмое марта — без разницы. Повод может быть любым. Блокнот — всегда один.
– Начнём с лидера! – Жанна обвела взглядом стол. Двенадцать человек. Бабушка, дед, тётя Валя, мама, дядя Серёжа с женой, трое двоюродных братьев, Костя, я. И Жанна — на своём привычном месте во главе.
– Первое место — без изменений. Ваша покорная слуга. Сто восемьдесят тысяч.
Тётя Валя захлопала в ладоши. Она всегда хлопает. Каждый раз.
– Второе — дядя Серёжа. Сто сорок. Серёж, ты же говорил, что тебе обещали прибавку?
Дядя Серёжа поперхнулся салатом. Его жена Наташа уткнулась в тарелку.
– Третье — Игорь. Сто двадцать. Молодец, Игорёк, подрос!
Игорь — мой двоюродный брат — выдавил улыбку. Ему двадцать восемь, он программист. Не любит, когда его называют Игорьком.
Жанна листала блокнот, водила пальцем с ярко-красным ногтем по строчкам. И с каждым именем температура за столом падала на градус. Люди доедали салаты, не поднимая глаз. Бабушка крутила кольцо на пальце — она всегда так делала, когда нервничала.
– Костик! Ты у нас, если не ошибаюсь, семьдесят пять?
Мой муж кивнул. Не стал спорить. Он никогда не спорит с Жанной. Говорит — бесполезно.
– Ну и наш замыкающий. – Жанна посмотрела на меня. – Леночка. Шестьдесят пять тысяч. Стабильность — признак мастерства!
За столом кто-то хихикнул. Кажется, тётя Валя.
Мама сидела рядом. Я видела, как она сжала губы в тонкую линию. Но промолчала. Она всегда молчит.
– Может, не будем? – сказала я. – Бабушке сегодня семьдесят восемь. Может, про неё поговорим?
– Лен, это же мотивация! – Жанна захлопнула блокнот. – Мы же семья. Какие секреты?
– Правильно, – поддержала тётя Валя. – Жанночка всегда знает, как мотивировать.
Бабушка сказала: «Давайте торт», и разговор свернулся. Но я видела, как дядя Серёжа двигал желваками. Как Наташа тёрла переносицу. Как Игорь уткнулся в телефон и больше не поднимал головы.
На обратной дороге Костя вёл машину молча. Я тоже молчала. Только на светофоре он сказал:
– Она в следующий раз обещала «обновить к Новому году». Слышала?
Я слышала. Потому и молчала.
Вечером мы ели пиццу на кухне. Костя включил телевизор. Я смотрела на экран, но видела блокнот в розовой обложке. И красный ноготь, скользящий по строчкам.
До Нового года оставалось четыре месяца.
Новогодний стол у бабушки был длиннее обычного — приставили ещё одну столешницу от старого письменного стола. Двенадцать человек, шесть салатов, утка, и Жанна в блестящем платье с разрезом.
Я принесла оливье. Четыре часа резала. Костя чистил яйца — девять штук.
В одиннадцать вечера, когда все уже подняли первый бокал, Жанна встала. В руках — не блокнот. Конверты. Двенадцать белых конвертов с именами.
– Новый формат! – объявила она. – Итоги года. Каждому — персональная грамота!
Тётя Валя снова захлопала. Бабушка перестала крутить кольцо и наклонилась — ей было интересно.
Жанна раздавала конверты, как ведущая корпоратива. Дяде Серёже — «Серебряный призёр: стабильный доход, но без роста». Игорю — «Восходящая звезда». Наташе — «Хранительница семейного бюджета» — потому что Наташа не работала, сидела с ребёнком.
Наташа вскрыла конверт, прочитала и положила лицом вниз. Я видела, как побелели её скулы.
Костин конверт: «Надёжный середнячок. 75 000. Есть куда расти!»
Костя прочитал, сложил обратно. Сунул в карман пиджака. Ничего не сказал. Только челюсть напряглась.
Мой конверт.
Я вскрыла его. На бумаге — рамка, напечатанная на цветном принтере. Текст: «Почётный бюджетник года. Лена К. 65 000 руб. Без изменений. Зато стабильно!»
Внизу — золотая звёздочка. Наклейка.
Кто-то засмеялся. Не тётя Валя — кто-то из братьев. Или оба. Я не стала смотреть.
– А теперь серьёзный вопрос, – Жанна повернулась к Косте. – Костик, ты ведь инженер. У вас на заводе как — тринадцатая зарплата есть? Премия годовая? Потому что семьдесят пять — это же до вычета?
Костя смотрел на неё. Молча.
– Ну не молчи! Мы же семья. Какие тайны?
– Жанна, хватит, – сказала мама. Тихо, почти шёпотом.
– Тёть Ир, я же для их пользы! – Жанна подняла бокал. – Чтобы они понимали, к чему стремиться! Мотивация!
Я встала. Стул скрипнул по полу. Двенадцать пар глаз повернулись.
– Мне нужно выйти, – сказала я.
И вышла в коридор. Сняла с крючка куртку. Начала застёгивать.
Костя появился через минуту.
– Домой? – спросил он.
– Домой.
Мы вышли в тридцатиградусный мороз. Машина стояла за углом. Пока Костя чистил лобовое стекло, я сидела на пассажирском и разглядывала «грамоту». Золотая звёздочка поблёскивала в свете фонаря.
Я скомкала бумагу и убрала в карман.
На следующий день позвонила мама.
– Тётя Валя сказала, что вы обиделись на шутку. Говорит, у Жанны просто характер такой. Она же добрая, просто резкая.
– Мам, это не шутка.
– Ну, может, и не шутка. Но зачем уходить? Теперь бабушка расстроилась. Говорит, Новый год испортили.
Мы. Мы испортили.
Я повесила трубку и минуту стояла у окна. За стеклом падал снег. В квартире было тихо. Костя спал.
Я достала из кармана скомканную грамоту, расправила на столе. Посмотрела на золотую звёздочку.
А через три дня Катя, моя подруга ещё со школы, скинула мне сообщение: «Слушай, а Жанна твоя точно в том агентстве работает? Моя знакомая оттуда говорит, что её уволили ещё осенью».
До дня рождения мамы оставалась неделя. Я думала об этом сообщении каждый вечер. Жанну уволили в октябре. Октябрь, ноябрь, декабрь — три месяца. А в январе она раздавала грамоты с «золотыми звёздочками» и рассказывала про сто восемьдесят тысяч.
Я не стала ничего проверять. Не мой стиль — копаться в чужих делах. Я ведь не Жанна.
Мамин день рождения — пятнадцатое марта. Ресторан заказывать не стали — мама не любит. Накрыли дома. Салаты, горячее, торт из кондитерской за три тысячи двести. Я скинулась пополам с тётей Валей.
Гостей было больше обычного. Мамины подруги — Тамара Петровна и Галя. Соседка Зина. И, конечно, родня.
Жанна пришла с букетом. Огромные розы — штук пятнадцать. Тётя Валя вошла следом, придерживая коробку с вином.
Всё шло нормально. Первый час. Мама улыбалась, Тамара Петровна рассказывала про внуков, Галя вспоминала, как они с мамой познакомились в институте. Обычный день рождения. Тёплый.
А потом Жанна подняла бокал.
– За тётю Иру! За самую добрую женщину в нашей семье! – Она сделала паузу. – Правда, тётя Ира, вы с Леной на двоих зарабатываете меньше, чем я одна. Но это ничего! Главное — душевность!
Она засмеялась. Тётя Валя — за ней.
Тамара Петровна перестала жевать. Галя опустила вилку. Соседка Зина перевела взгляд с Жанны на маму и обратно.
Мама покраснела. Не от злости — от стыда. При своих подругах. На свой день рождения.
Я положила салфетку на стол. Руки были спокойные. Я не дрожала. Просто что-то щёлкнуло — как выключатель.
– Жанна, хватит. Это день рождения мамы, а не твоё шоу.
Жанна подняла брови.
– Лен, ну ты чего? Я же по-доброму.
– По-доброму — это когда человеку приятно. Маме сейчас неприятно. Ты видишь это?
Жанна сделала лицо. То самое — обиженное, с поджатыми губами и взглядом на тётю Валю. «Мам, ты слышишь?»
Тётя Валя тут же включилась:
– Лена, ты преувеличиваешь. Жанна пошутила.
– Семь лет шутит. Четыре-пять раз в год. При всей родне. Это не шутка, тётя Валя. Это привычка.
За столом стало тихо. Бабушка крутила кольцо. Мама смотрела в тарелку. Тамара Петровна складывала и раскладывала очки.
Жанна села. Молча. Остаток вечера она листала телефон и разговаривала только с тётей Валей.
Гости разошлись к девяти. Мама убирала посуду. Я стояла рядом, вытирала тарелки.
– Ты не должна была при Тамаре и Гале, – сказала мама.
– Мам, а она должна была — при них?
Мама промолчала. Поставила чистую тарелку в шкаф. Закрыла дверцу.
Я обняла её. Она не обняла в ответ — просто стояла, руки мокрые, полотенце на плече.
Вечером, уже дома, я написала Кате: «Про Жанну — точно? Уволили?»
Катя ответила через полчаса: «Сто процентов. Моя знакомая — кадровик в том агентстве. Говорит, Жанна не выполняла план три месяца подряд».
Три месяца не выполняла. А потом три месяца раздавала грамоты.
Я сидела на кухне. Костя уже лёг. В квартире горел только свет над плитой — жёлтый, тёплый. Я смотрела на свои руки. Без маникюра, кожа на костяшках грубая — от клавиатуры и бумаг. Шестьдесят пять тысяч. Каждый месяц. Без задержек. Без вранья.
А через два дня мама позвонила и сказала:
– Тётя Валя рассказала кое-что. У Жанны, оказывается, три месяца просрочка по ипотеке. Банк звонит.
Пасхальный ужин у бабушки. Двенадцатое апреля. Я точно знала, что будет. Жанна не пропускала ни одного семейного ужина. Ни одного за семь лет.
Я готовилась. Нет, не так — я думала. Две недели думала. Каждое утро за кофе, каждый вечер перед сном. Что делать. Сказать или промолчать. Уйти снова или остаться и терпеть.
Костя заметил.
– Ты опять про Жанну думаешь?
– А ты — нет?
Он помолчал. Потом сказал:
– Я думаю, что ты имеешь право сделать то, что считаешь нужным. Но потом не жалуйся, что половина родни перестанет звонить.
Честно. Я это ценила в нём.
Я составила список. Не в розовом блокноте — на обычном листе. Три пункта. Факты. С цифрами.
За бабушкиным столом собрались все. Двенадцать человек, как обычно. Куличи, крашеные яйца, творожная пасха. Бабушка улыбалась, дед наливал компот из трёхлитровой банки.
Жанна пришла в белом. Свежий маникюр — на этот раз бежевый, с блёстками. Телефон последней модели — на столе, экраном вверх.
Я смотрела на неё и вспоминала цифры. Три месяца без работы. Три месяца просрочки по ипотеке. Банк звонит. А она — в белом платье и с маникюром за три тысячи.
Жанна дождалась десерта. Достала блокнот. Тот самый, в розовой обложке.
– Весеннее обновление! – она щёлкнула ручкой. – Все готовы?
Тётя Валя кивнула. Бабушка вздохнула. Дядя Серёжа поставил чашку и откинулся на стуле. Наташа взяла на руки ребёнка — будто щит.
– Начнём. Первое место — без сюрпризов —
– Подожди, – сказала я.
Жанна замолчала. Двенадцать человек посмотрели на меня.
Я достала из кармана сложенный лист.
– У меня тоже есть рейтинг. Можно?
Жанна засмеялась.
– О, Леночка решила составить конкуренцию! Давай, послушаем.
Я развернула лист. Руки не дрожали. Я ведь готовилась две недели.
– Рейтинг честности. – Я посмотрела на Жанну. – Один пункт. Жанна Викторовна. Статус: уволена из агентства «Глобус» в октябре прошлого года. Шесть месяцев без постоянного дохода. Просрочка по ипотеке — три месяца. Банк прислал досудебную претензию. Заявленная зарплата в сто восемьдесят тысяч — не соответствует действительности.
Тишина. Полная, звенящая. Даже ребёнок на руках у Наташи притих.
Жанна смотрела на меня. Блокнот — раскрытый, на странице с фамилиями — лежал перед ней. Красные ногти застыли над строчками.
– Ты, – она выдохнула. – Ты откуда это знаешь?
– Какая разница, откуда? Ты же сама говоришь — мы семья. Какие секреты?
Тётя Валя встала.
– Лена! Ты не имеешь права! Это личная информация!
– Зарплата дяди Серёжи — тоже личная. И Костина — тоже. И моя. Но это никогда Жанну не останавливало. Семь лет. Больше тридцати ужинов. Каждый раз — поимённо, с цифрами, при всех. – Я посмотрела на тётю Валю. – Вы это называли «мотивацией». Вот — мотивирую.
Жанна закрыла блокнот. Встала. Стул отлетел к стене. Она схватила телефон и вышла из комнаты. Тётя Валя побежала за ней.
За столом никто не шевелился. Дядя Серёжа смотрел в потолок. Наташа качала ребёнка. Игорь выпрямился в стуле — впервые за весь вечер не смотрел в телефон.
Бабушка перестала крутить кольцо. Она положила руки на стол и тихо сказала:
– Ну, слава Богу. Хоть кто-то.
Мама молчала. Она не посмотрела на меня. Но и не отвернулась.
Я сложила лист и убрала в карман. Села. Взяла чашку с остывшим чаем. Выпила до дна.
Через пять минут хлопнула входная дверь — Жанна и тётя Валя ушли.
Я сидела за столом. Куличи стояли на блюде, нетронутые. Крашеные яйца — в миске. Компот — в трёхлитровой банке. Обычная Пасха. Только тише обычного.
Руки были спокойные. Я обнимала ими чашку, грела пальцы. Шесть лет я уходила из-за этого стола. Сегодня — ушла Жанна.
Дядя Серёжа кашлянул.
– Давно пора было, – сказал он.
Наташа кивнула. Не глядя.
Игорь посмотрел на меня и поднял вверх большой палец. Молча.
А потом бабушка разрезала кулич. И мы ели, и пили компот, и не говорили о зарплатах. Впервые за семь лет.
Но я знала — это не конец. По дороге домой Костя молчал. На светофоре сказал:
– Тётя Валя будет звонить. Завтра.
Прошло три недели. Тётя Валя позвонила не завтра — в тот же вечер. Но не мне. Маме. Кричала в трубку двадцать минут. Мама потом не разговаривала со мной два дня.
Жанна не приходит на ужины. Тётя Валя — тоже. Бабушка говорит, что Валя обижена «на всех». Мама ходит к ней мириться, но тётя Валя не открывает.
Родня раскололась. Дядя Серёжа написал мне в мессенджере: «Спасибо. Семь лет хотел это услышать, но не имел пороха». Наташа прислала смайлик — ладони вместе, благодарность. Игорь добавил меня в друзья в соцсети — мы там раньше даже не были связаны.
А двоюродный брат Вадик, младший, который всегда молчал в углу, — тот написал маме. Что я «опозорила Жанночку» и что «в семье так не делают».
Жанна молчит. Ни звонка, ни сообщения. Тётя Валя, говорят, рассказывает соседкам, что я «завистница» и «сорвалась на успешную девочку».
А я сплю спокойно. Впервые за семь лет иду на семейный ужин и не сжимаю руки под столом. Правда, ужины стали короче. И тише. И вместо двенадцати человек за столом теперь десять.
Блокнот в розовой обложке никто не доставал. Ни разу.
Я перегнула, когда вывернула чужие долги перед всей семьёй? Или Жанна сама напросилась — семь лет чужие зарплаты на весь стол выкладывала?