Автобус неторопливо приближался к цели и мечте. Проплывали за окном псковские пейзажи, похожие на графику Пушкина. Каждый куст мог обернуться женским профилем или парой ножек, а то и мимолётным курчавым автопортретом. Чёрно зачёркнутые строки. Набело переписанные столбики стихов...
Развезло по-весеннему, как Пушкин не любил. Редко и резко прорывалось солнце сквозь неплотно задёрнутые тучи. Бросало взгляды на мир, который в такие дни кажется не слишком обитаемым, полным свободных мест. Но вот механический голос водителя буднично объявил: "Пушкинские Горы. Стоянка 10 минут". Для кого-то лишь промежуточная точка маршрута. А для меня...
Сошли в Пушкинских Горах очень и очень немногие. Кирпичная коробка автостанции подтвердила, на всякий случай, белыми буквами по синему: Пушкинские Горы. Никакого тебе дуба с котом и русалкой, пролетающего в небесах Черномора и бредущей сама-собой ступы. Хлюпало под ногами нелюбезное, курил водитель у отдыхающего автобуса. Всё веданное и виданное много раз.
А мечта? А цель?
К тому и другому ведут обычно не заповедные тропинки. Шагать приходится по нелюбезному, опасаясь как бы не просочилось оно в обувь не очень-то по сезону.
И вдруг открылся, выступил из белого дня Святогорский монастырь. Как будто проявился, сделанный из невесомого камня. Как будто выпустили птицу и она не улетела. Здесь...
Нужно вверх по каменным, грубо и прочно сложенным ступеням. Скоро потечёт по лестнице туда, потечёт обратно непрерывный поток туристов. Будут фотографироваться на фоне. Народная тропа, как и было предсказано, не зарастёт. А сейчас - никого и покой. Вот и скамейка - посидеть, подумать. Послушать оттепелей и птиц.
Здесь последний и вечный его приют. Рядом скромно лежат дед и бабушка Ганнибалы, родители Сергей Львович и Надежда Осиповна. Простые слова на чёрном, между которыми пролегли 38 его неполных лет.
Привольный открывался сверху вид. Возрождалась земля для новой жизни, бродили в деревьях соки. Хотелось думать про Пушкина на святогорской ярмарке, весёлого и молодого; в красной подпоясанной рубашке и соломенной шляпе, обдирающего длинными когтями шкорлупу с полудюжины апельсинов. Хотелось апельсинов.
Купить целую сетку с полудюжиной. Идти дальше через лес, похожий на сон Татьяны. И всё вокруг как сон. Заповедные сумерки. Огромный корпус, в котором не остановился сегодня ночевать ни один путешественник. В первозданной тишине обдирается оранжевая шкорлупа, шипят пузыри шампанского, вздыхает какая-то совсем воздушная мякоть тёплого серого хлеба...
Дух Пушкина, приди!
А он никуда и не уходил. Хочется спросить, ведь он всё знает. Да не идут на ум никакие вопросы. Разве что: "А правда, Александр Сергеевич, вы проходили здесь прямо под окнами, подбрасывая трость с тяжёлым набалдашником?"
Истинная правда. Только на то самое "здесь" уже упала двести раз осенняя листва. Двести раз легли снега. Двести раз разлилась и ушла в землю весенняя вода.
Но что-то ведь осталось?
- Вот с этим направлением, - сказала девушка-администратор, протягивая бланк зелёного цвета, - утром пойдёте в столовую на завтрак.
Мысленно я прибавила: к восьми часам, натощак.
На дверях столовой висело предупреждение: "Завтраки отпускаются только по направлению". Без сомнения, в порядке живой очереди, когда придут людные времена. Когда потянутся автобусы с группами школьников, только что прошедшими "Евгения Онегина". Но сейчас в огромном пустом обеденном зале был накрыт единственный стол, по-древнему просто, как паломникам: нарезанный хлеб, трогательные кубики сливочного масла. Сваренная по каким-то глубинным ГОСТам овсянка, мастерски изжаренная глазунья с волнистыми лепестками колбасы...
"...и потом обедаю печёным картофелем и грешневой кашей."
Пушкину можно без направления. Его здесь все знают.