первая часть
— Мам, возможно, у меня от учёбы уже мозги свихнулись, но мне кажется, что за мной следят, — тихо сказала Катя.
Елена Константиновна испугалась за дочь, хотя попыталась её успокоить:
— Катюша, наверное, тебе показалось. Хочешь, я завтра провожу тебя до института?
В трубке послышались всхлипывания:
— Мамочка, мне страшно…
Громова и сама ощущала почти животный страх. Несмотря на поздний час, она позвонила помощнику:
— Владимир Александрович, извините за беспокойство в неурочное время, но мне нужно с вами посоветоваться.
Дубровский не стал задавать лишних вопросов:
— Через полчаса буду у вас.
Он внимательно выслушал сначала Катю, потом Елену:
— Елена Константиновна, у вас есть кто‑то на примете? Может быть, это проделки Смольской, о которой я собирал информацию?
— Я не уверена… но всё может быть, — пробормотала Елена.
Катя робко спросила:
— Мам, а кто эта женщина?
— Так… одна старая знакомая, — уклончиво ответила Громова.
— Мам, я давно чувствую, что ты скрываешь от меня что‑то важное. Я права?
— Катя, ты в последнее время стала слишком мнительной… — снова ушла от прямого ответа Елена.
Владимир посоветовал:
— Кать, несколько дней лучше посиди дома. На звонки не отвечай, дверь никому не открывай.
— Вы можете толком объяснить, что происходит? — возмутилась девушка.
За Елену ответил Володя:
— Тут на горизонте нарисовались конкуренты, которые хотят прижать твою маму и оттяпать её салон. Придётся всем усилить меры безопасности.
Катя с уважением уставилась на него:
— Ты что, сыщик?
— Нет, — с лёгкой гордостью ответил он. — Сыщик мой батя. Бывший опер. На него, между прочим, покушение было.
— Офигеть… — вырвалось у Кати.
На следующий день в офис снова явился Полонский. Вёл он себя вызывающе и с порога заявил:
— Елена Константиновна, три дня давно истекли, а вы так и не дали окончательного ответа.
Громова презрительно усмехнулась:
— Вы просто плохо меня слышали, Артур Янович. Я сразу сказала, что меня и мой коллектив устраивает нынешняя форма существования. Ни ваши угрозы, ни грязные статейки не изменят моего решения. Так и передайте своей хозяйке.
Полонский растянул губы в злобной улыбке:
— Зря вы так, Елена Константиновна. Подумали бы о дочке.
Елена едва удержалась, чтобы не вцепиться ему в горло, но сдержалась:
— Лучше вы о себе подумайте, Артур Янович.
После его ухода её стало трясти от нервного напряжения. Она попыталась дозвониться до Паниной, но телефон подруги был отключён. Громова уже собиралась набрать номер дочери, когда Катя опередила её:
— Мам, мне звонил какой‑то мужчина. Сказал, что знает тебя и назначил встречу. Я пообещала, что приду — так же советовал твой помощник. Я ему тоже звонила. Скажи, что мне теперь делать?
— Ничего. Сиди дома, я скоро приеду.
События разворачивались с невероятной скоростью.
Когда она проинформировала Володю о звонке, он сказал:
— Елена Константиновна, боюсь, что сами мы уже не справимся, всё зашло слишком далеко. Надо посоветоваться с батей.
Громова понимала, что выбора у неё нет, а страх только подталкивал к решительным действиям.
Александр Витальевич, отец Владимира, встретил их радушно:
— Проходите, Елена Константиновна. Давно хотел с вами познакомиться, жаль только, что по такому поводу.
Мужчина передвигался по квартире с тростью. Поймав удивлённый взгляд Елены, он с кривоватой улыбкой сказал:
— Раньше я и без коляски обойтись не мог, теперь вот потихоньку сам ковыляю. А там, глядишь, и бегать начну.
Громова с уважением подумала: «Стойкий человек. С таких пример надо брать».
Оказалось, Александр Витальевич уже в курсе происходящего: Владимир рассказал ему о звонке неизвестного, назначившего Кате встречу.
— У меня есть серьёзное подозрение, — спокойно произнёс он, — что вашу дочь собираются похитить. Поэтому придётся брать злоумышленников, как мы говорим, «на живца». Я уже подключил своих людей, но вы имеете право отказаться.
Несколько минут Елена напряжённо молчала. Решение было очень тяжёлым, но она его приняла:
— Если по-другому нельзя, я согласна.
— Мои ребята сделают всё, чтобы ваша дочь не пострадала, — заверил её Александр Витальевич.
У Елены не было ни тени сомнения, что он сдержит слово.
В назначенный час Катя пришла к фонтану в парке, где незнакомец велел её ждать. Мужчина приятной наружности представился:
— Я старый друг вашей мамы, меня зовут Юрий Антонович. Катюша, мне нужно кое-что вам рассказать, но здесь не очень удобное место. Тут недалеко моя машина…
Девушка согласилась подойти к машине. Там и задержали заметно постаревшего Юрия Плотникова.
Елена Константиновна присутствовала на суде. Заседания тянулись долго, с частыми перерывами. Защищал Плотникова всё тот же Артур Янович. Полонский работал умело и, в итоге, выбил для подзащитного условный срок.
Юрий остался доволен. Он не упустил случая подойти к Елене уже на крыльце суда:
— Ну что, не удалось тебе упечь меня за решётку? Можно считать, последний тайм мы с тобой сыграли один–один. Но игра ещё не окончена.
Громова с жалостью посмотрела на него:
— Как ты, Юра, постарел…
Мужчина усмехнулся:
— Пожалеть решила? Ну-ну, поплачь ещё. Только это тебе не поможет. Я не оставлю в покое ни тебя, ни твою дочку.
Очень тихо Елена Константиновна сказала:
— Юра, Катя — твоя дочь.
Объяснять что‑то ещё она не стала, просто развернулась и ушла.
Эта история наделала много шума в их городке, но, как обычно, волна поднялась — и постепенно сошла на нет. Вскоре даже сама Катя почти забыла о несостоявшемся похищении. Разумеется, Громова не сказала дочери, что организатором зловещего плана был её родной отец. Да и Кате было не до того: она начала встречаться с Володей и каждый день с восторгом рассказывала:
— Мам, Вовка такой неугомонный, он всё время что‑нибудь придумывает!
Елена радовалась за дочь и мысленно молилась, чтобы у Кати всё сложилось удачно. В жизни самой Громовой тоже произошли изменения: она подружилась с отцом Володи. Её вполне устраивали такие отношения, и она не заглядывала слишком далеко вперёд. Александр Витальевич тоже не торопил события, но с появлением Елены его жизнь снова обрела смысл.
Однажды Катя вернулась из института и протянула матери открытый конверт:
— Мам, прости, я подумала, что письмо мне, и вскрыла.
На тетрадном листке было всего несколько строк. Елена сразу узнала почерк Юрия:
«Лена, прошу тебя простить меня. В жизни я наделал много грехов, и вот настал час расплаты. Я и подумать не мог, что за ошибки придётся заплатить такую высокую цену. У меня онкология, терминальная стадия. Ада не захотела страдать вместе со мной и пристроила меня в хоспис. Я не надеюсь, что ты придёшь. Единственная мысль, которая согревает перед смертью, — то, что у меня есть дочь. Значит, не зря я жил на этом свете».
Две слезинки упали на последнее послание. Елена увидела, что и Катя плачет.
— Если хочешь, навестим его вместе, — тихо сказала она.
Катя прижалась к матери:
— Мам, мне так жалко его. Все жалеют котов и собачек, а это человек…
Они успели застать Юрия живым. Он уснул вечным сном с лёгкой улыбкой на устах.
После похорон Юрия жизнь постепенно вернулась в своё русло. Катя с Володей не расстались: наоборот, пережитое только сильнее их сблизило. Они сняли небольшую квартиру недалеко от студии, и по вечерам, возвращаясь домой, Катя всё так же взахлёб делилась с матерью по телефону:
— Мам, Вовка опять придумал что‑то новое! То отцу тренажёр приспособит, то в студии систему безопасности обновит. Ему, кажется, без движения скучно дышать.
Елена слушала и улыбалась: когда‑то она сама так же отчаянно мечтала о другой жизни. Теперь её главной мечтой было одно — чтобы у дочери всё сложилось лучше, чем у неё.
Студия «Елена» стояла на своём, как маленький островок среди шумного города. Поползни Смольской постепенно сошли на нет: формально она ещё считалась крупным игроком, но в их городе её имя всё чаще звучало в прошедшем времени. Ада Германовна так и не поняла, почему «эта провинциалка», которой когда‑то можно было помыкать, сумела устоять там, где другие сдавались. Ответ был прост: Елена всегда воевала не за квадратные метры и не за строки в отчётах, а за людей, которые доверяли ей свою внешность и свои тайны.
Иногда, задержавшись вечером в пустом офисе, Громова подходила к окну, откуда открывался вид на город, и вспоминала, с чего всё начиналось: деревенский дом, бабушкины пословицы, отцовское «дерзай, дочка», первый шампунь, купленный на последние деньги, и тот день, когда она, дрожа от страха, вошла в салон Смольской. Сколько раз её пытались сломать, перекупить, купить вместе с бизнесом, вместе с прошлым. Не вышло.
Теперь у неё была студия, которую она построила с нуля, дочь, которая наконец нашла свое счастье, и мужчина, который не обещал золотых гор, не клялся в вечной любви, но каждый день просто был рядом — с её сомнениями, страхами и редкими приступами смеха. Александр Витальевич заходил к ним «на чай» всё чаще, но никто не торопился давать этим визитам новое название. Елене было достаточно того, что, когда ей становилось тревожно, у неё был номер, по которому можно было позвонить, и голос, который всегда отвечал: «Разберёмся».
Однажды вечером Катя принесла в студию пачку старых журналов и сунула один из них матери.
— Смотри, — сказала она, — тут пишут: «Главный капитал салона красоты — не стены и не оборудование, а люди». Видишь? Это про тебя, мам.
Елена усмехнулась:
— Это про нас.
Она выключила свет в студии, и в витрине на секунду отразились три фигуры: женщина с тонкой усталой линией плеч, девушка с сияющими глазами и высокий парень, что‑то рассказывающий, размахивая руками. Отражение дрогнуло, растворилось в вечерних огнях.
Жизнь не стала легче. Но она наконец перестала быть чужой. И этого, как знала Елена, было достаточно, чтобы идти дальше.