Мы сидели на веранде, и вечерний свет, пробиваясь сквозь виноградные листья, рисовал на столе причудливые кружева. Профессор Трезвый Иван Васильевич, мой старый друг и наставник в делах, которые принято называть «непростыми», с загадочным видом извлёк из своего бездонного портфеля нечто, закутанное в холстину. В его движениях чувствовалась особая торжественность — как у фокусника, который вот-вот достанет кролика, только вместо кролика, как я подозревал, нас ожидало нечто куда более интересное.
— Вы знаете, — начал он, осторожно водружая на стол пузатую бутыль тёмного стекла, — с тех пор как первый пещерный человек, рискуя быть съеденным заживо собственной пещерной женщиной, попробовал забродивший сок и был за это нещадно бит дубиной по голове, человечество разделилось на два лагеря. Те, кто пьёт, и те, кто этим недоволен.
Я усмехнулся. Профессор умел начинать разговор так, что даже самая простая тема обретала эпический размах.
— Женщины, — продолжал Иван Васильевич, поправляя свои знаменитые очки, которые вечно норовили съехать на кончик носа, — женщины всегда были авангардом этого недовольства. И знаете, я их прекрасно понимаю. Что может быть печальнее зрелища любимого мужчины, который в пятницу вечером превращается в философа, пытающегося доказать шкафу, что тот стоит не на своём месте? Но мужчины, как известно, существа хитрые и на редкость изобретательные, когда речь заходит о сохранении своих маленьких слабостей. И тогда они совершили гениальный, я бы сказал, великий обманный манёвр. Они изобрели бальзамы.
— Изобрели? — переспросил я, чувствуя, что сейчас начнётся самое интересное.
— А как же! — он даже привстал, вдохновлённый собственным пафосом. — Понимаете, в чём штука? Водка — она не притворяется. Пришёл, налил, выпил, крякнул, и все всё поняли. А бальзам… Бальзам, это легализованная хитрость. Это — законное прикрытие. «Дорогая, я не пью, я лечусь!» — и в этой фразе, произнесённой с выражением праведного страдальца на лице, заключена тысячелетняя мудрость мужского рода.
Я рассмеялся. Профессор был в ударе. А когда Иван Васильевич в ударе, мир вокруг начинает казаться удивительно смешным и устроенным совершенно правильно, даже несмотря на все его очевидные несовершенства.
— Мы с вами, — продолжал он, наконец откупоривая бутыль, и комнату наполнил сложный, терпкий аромат, в котором мне почудились и лесные травы, и коренья, и что-то сладковато-смолистое, напоминающее о летнем лесе в знойный полдень, — мы с вами изъездили полмира. Мы пили шотландский виски на берегах озера Лох-Ломонд, где туман стелется по воде, как простыня по кровати. Мы пробовали настоящую мексиканскую текилу с червячком, который, как вы помните, оказался вовсе не червячком, а гусеницей, и мы долго спорили, делает ли это её более или менее привлекательной. Мы пили чачу в Грузии, где хозяева смотрят на тебя с таким выражением, будто ты лично обидел их мать, если осмеливаешься отказаться от третьего тоста. Но сегодня, мой друг, сегодня мы возвращаемся на родину. Сегодня мы говорим о том, что спрятано в тёмном стекле, о том, что пахнет аптекой, но пьётся, как исповедь грешника.
Он разлил жидкость по маленьким, почти аптекарским стопкам. Бальзам оказался густым, маслянистым, цвета крепкого чая с горными родниками, если бы такой существовал. В свете лампы в нём вспыхивали и гасли янтарные искры. Стекло бутылки глухо звякнуло о край стопки — звук получился плотным, каким-то основательным, без дешёвого звона.
— Первое, что нужно понять о бальзамах, — профессор поднял указательный палец, и это движение было настолько привычным, что я невольно выпрямился, — это то, что они старше, чем вы думаете. Старше, чем водка. Старше, чем многие государства. Скифы, например, которые, между прочим, были те ещё любители жизни, настаивали травы на молоке или на вине и пили это с единственной целью — войти в транс. Общаться с духами. Представляете? Они не пили, чтобы забыться. Они пили, чтобы увидеть то, что скрыто. Бальзам изначально был проводником. И только потом, гораздо позже, когда человечество обзавелось совестью и врачами, он стал маскироваться под лекарство.
— То есть, вы хотите сказать, что современные любители бальзамов — это прямые наследники скифских шаманов? — поддел я профессора, чувствуя, что он ждёт именно этого возражения.
Иван Васильевич посмотрел на меня с выражением, которое я про себя называл «взглядом умудрённого скептика», и я понял, что попал в самую точку.
— Я хочу сказать, — произнёс он медленно, с наслаждением растягивая паузу, — что когда ваш сосед дядя Петя в тапках на босу ногу выходит из аптеки с пузырьком «Биттнера» и говорит жене, что это ему для печени прописали, он в этот момент — шаман. Он идёт общаться с духами. Просто духи у дяди Пети — это воспоминания о молодости, о футболе во дворе и о том, как он когда-то мог гулять трое суток без сна. Бальзам — это машина времени, только маленькая, карманная, и у неё горький вкус, чтобы никто не догадался.
Он поднёс свою стопку к носу, вдохнул медленно, с закрытыми глазами, и лицо его разгладилось, став почти юным.
— Нюхайте, — велел он. — Но не торопитесь. В бальзаме торопиться нельзя. Водку можно хлопнуть — и всё. Она прощает резвость. Коньяк требует уважения, но позволяет вольности. А бальзам… бальзам, как хорошая книга: чем дольше вчитываешься, тем больше смысла открывается.
Я последовал его примеру. Аромат действительно был сложным, почти пугающим в своей многослойности. Сначала шла трава — зверобой, душица, мята, что-то полынное, горькое. Потом, на втором дыхании, проступали коренья — солодка, имбирь, возможно, дягиль. Третьим слоем, как на картине старых мастеров, где задний план открывается только после долгого рассматривания, пришло тепло — корица, гвоздика, немного ванили, и всё это было обвязано спиртом, но спиртом не агрессивным, а каким-то домашним, почти родным.
— Видите? — он, казалось, прочитал мои мысли. — Это вам не этиловый спирт разведённый. Это — симфония. Причём партитура к ней пишется веками. Рижский чёрный бальзам, например, — Иван Васильевич на мгновение прикрыл глаза, — там семь трав, и про каждую есть легенда. Австрийские монахи, говорят, составляли его по рецепту, который им продиктовал сам чёрт в обмен на душу. Но это, конечно, легенда. На самом деле он, скорее всего, продиктовал рецепт за половину души, потому что очень уж там всё слажено.
Я сделал маленький глоток. Жидкость оказалась гуще, чем я ожидал. Она мягко обволакивала язык, и горечь, которой я боялся, оказалась не обидной, а какой-то умной, что ли. Она не била по рецепторам, а вела с ними долгий, вдумчивый разговор. Следом пришла сладость — не приторная, а глубокая, от которой во рту оставалось долгое, пряное послевкусие, а в горле разливалось приятное, уверенное тепло.
— Ну как? — спросил профессор, с любопытством заглядывая мне в глаза.
— Странно, — честно признался я. — Не могу понять, нравится мне или нет.
— А! — Иван Васильевич хлопнул ладонью по столу, отчего бутыль жалобно звякнула. — Это и есть главный признак хорошего бальзама! Если вы поняли его с первого глотка — это не бальзам, это настойка. Настойка всегда проста. Она говорит: «Я рябиновая. Я вкусная. Пей меня». А бальзам говорит: «Я не знаю, кто я. Я — тысяча трав. Я — горечь леса, сладость луга, жар юга и холод севера. Разберись со мной сам». Это напиток для рефлексии. Водку пьют, чтобы перестать думать. Бальзам пьют, чтобы начать думать по-другому. Или вообще о другом.
Он откинулся на стуле, и стул под его энергичным телом жалобно скрипнул. Я уже много лет знал Ивана Васильевича, но каждый раз удивлялся, как в этом пожилом, но до неприличия бодром человеке уживаются учёная степенность и та мальчишеская, почти хулиганская искра, которая, наверное, и позволяет ему оставаться таким.
— А знаете, существует классификация бальзамов, и она куда интереснее официальной. — Он понизил голос до доверительного шёпота. — Официальные люди делят их на лечебные, пищевые и универсальные. Чушь! Настоящая классификация выглядит иначе. Есть бальзамы «для храбрости». Их пьют перед тем, как сказать начальнику всё, что о нём думают. Или перед тем, как признаться в любви. Или перед тем, как не признаться в любви, потому что храбрость заканчивается ровно в тот момент, когда нужно подойти к объекту обожания. Есть бальзамы «для воспоминаний». Их пьют в одиночестве, под дождь, и они заставляют плакать. Но не от горя, а от какой-то всеобъемлющей нежности к миру. И есть бальзамы «для общения». Эти хороши в компании, они снимают границы, но не разрушают их, а делают прозрачными. И главное правило: никогда, слышите, никогда не смешивайте категории.
— Выходит, — сказал я, отставляя стопку, — бальзам — это просто легализованное бегство? Красивая упаковка для той же самой слабости?
Профессор поставил свою стопку на стол так резко, что янтарная жидкость едва не плеснула через край. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и на этот раз в нём не было привычной игривости.
— Бегство? — переспросил он медленно. — Мой друг, вы меня обижаете. Бальзам — это не бегство. Водка — вот она бегство. Быстрое, дешёвое, безответственное. А бальзам — это стоянка. Возвращение. К себе. К тому, кто вы есть на самом деле, без галстуков, социальных ролей и утренних обещаний самому себе. Если водка стирает личность, то бальзам её проявляет, как фотопластинку в проявителе. И если вам страшно увидеть, что там проявилось, — тогда да, лучше не надо. Пейте водку. Она прощает трусость. Бальзам — нет.
Мы помолчали. Виноградные листья за окном шелестели, отбрасывая тени, похожие на чьи-то беспокойные руки. Я чувствовал, что профессор прав, но признавать это вслух не хотелось — не потому, что я спорил ради спора, а потому, что в его словах было больше правды, чем мне хотелось бы впускать в этот тёплый, уютный вечер.
— А этот? — кивнул я на бутылку, меняя тему, но чувствуя, что профессор мой манёвр распознал.
Иван Васильевич посмотрел на меня с хитрецой, которая ясно говорила, что он всё понял, но прощает мне эту маленькую трусость.
— А этот, — сказал он, — из разряда «философских». Таких мало. Чтобы создать философский бальзам, мало смешать травы. Нужно смешать времена года. Нужно поймать момент, когда август встречается с октябрём, когда последнее тепло уходит в землю, и коренья набирают ту самую силу, которая потом будет греть вас зимними вечерами. Вкус философского бальзама — это вкус принятия. Принятия того, что всё когда-нибудь кончается. Что лето уходит, любовь проходит, молодость тает. Но вот этот горьковато-сладкий, тёплый комок в груди остаётся. И он, чёрт возьми, того стоит.
Он налил себе ещё, но пить не стал, а просто держал стопку в ладони, согревая её своим теплом.
— А знаете, как их делают? Настоящих. Не тех, что на конвейере разливают, где спирт, ароматизаторы и краситель, а тех, от которых в глазах темнеет, а в душе светлеет?
— Рассказывайте, — попросил я, чувствуя, что это будет очередная история, в которую хочется нырнуть с головой.
— Для начала, — профессор отставил стопку и сложил руки в замок, — нужно терпение. Много терпения. Настоящий бальзам — это история не на месяц и даже не на год. Сначала собираются травы. В определённый день. В определённую фазу луны. Я, знаете, когда-то спорил с ботаниками: они говорили, что это суеверие. А потом мы провели эксперимент, и выяснилось, что зверобой, собранный на Ивана Купалу, содержит совсем иной набор эфирных масел, чем тот, что собран неделей позже. Так что наши предки, может, и луну в расчёт не брали, но интуиция у них была — дай бог каждому учёному совету.
Травы сушат. Но не абы как, а в тени, с вентиляцией, перебирая каждую веточку, как драгоценность. Потом их заливают спиртом. И здесь начинается магия. Потому что спирт — это не просто растворитель. Это — ключ. Он открывает клетки растений, вытягивает из них душу. Но не грубо, не торопливо, а так, как хороший следователь ведёт допрос: мягко, но настойчиво, и в конце концов вы узнаёте всё, что хотели узнать.
Настаивается это всё неделями, а иногда и месяцами. Периодически ёмкости встряхивают. В старых рецептах написано: «встряхивать, читая молитву». Причём для разных трав — разные молитвы. Я пробовал читать «Отче наш» для зверобоя и «Богородицу» для мяты — знаете, разница есть! Не верите? А вы попробуйте. Потом, когда настой готов, его сливают, добавляют мёд, иногда ягоды, иногда пряности, и — самое главное — отправляют в дубовые бочки. И там он лежит. Год. Два. Пять. Созревает. Потому что бальзам, как человек, должен родиться, повзрослеть и набраться мудрости.
— А если нет времени ждать? — спросил я.
— Если нет времени ждать, — сказал он медленно, — то и пить нечего. Можно, конечно, купить в магазине то, что разлито по конвейеру. Это будет жидкость тёмного цвета со вкусом спирта и добавок. Но это не бальзам. Это — его фотография. А фотография, как вы понимаете, не греет.
Он сделал наконец глоток, и я заметил, как расслабились его плечи, как чуть прикрылись глаза. Профессор не просто пил — он входил в состояние.
— Скажите, Иван Васильевич, — решился я на вопрос, который давно вертелся на языке, — а есть в этом какой-то секрет? Ну, кроме трав и выдержки. Что делает бальзам бальзамом?
— Секрет? — переспросил он, открывая глаза. — Секрет в том, что бальзам — это единственный алкогольный напиток, который позволяет сохранить лицо перед совестью. Понимаете? Водку пьёшь и знаешь, что это не полезно, и совесть, если она есть, начинает шевелиться. Коньяк — чуть менее стыдно, потому что есть культура, есть история, можно сказать, что ты приобщаешься. Вино — вообще можно под соусом «антиоксиданты» продать. Но бальзам — это святое. Бальзам пьют для здоровья. И это такая красивая, такая изящная ложь, что она становится правдой. Потому что знаете, что самое полезное для здоровья?
— Что?
— Хорошее настроение. И спокойствие. И умение смотреть на мир с лёгкой иронией, включая самого себя. Бальзам, если его пить правильно, даёт именно это. Он не лечит печень — он лечит душу. А душа, когда она спокойна, и с печенью договаривается, и с сердцем, и с остальным хозяйством.
Он вдруг рассмеялся — звонко, по-молодому, так, что закашлялся и замахал рукой, прося воды.
— Я сейчас вспомнил, — сказал он, отдышавшись, — одного своего знакомого. Он был убеждённым трезвенником. Принципиальным. И вот однажды у него прихватило сердце. Врач ему и говорит: «Вам нужно успокоиться, нервы подлечить. Вот вам рецепт: настойка пустырника, по двадцать капель перед едой». А настойка-то, сами понимаете, спиртовая. Он приходит в аптеку, смотрит на состав, глаза у него квадратные становятся. И что вы думаете? Купил. И пил. И лечился. И когда мы с ним встречались, он с таким пафосом говорил: «Я не пью! Это лекарство!». А у самого глаза уже блестят, и рассказывает он такие истории, которые трезвый человек в принципе рассказывать не будет. Я его не разубеждал. Зачем? У человека гармония. Он нашёл свой путь к душевному равновесию. И бальзам здесь — та же история, только более честная, что ли. Потому что никто не пьёт бальзам, думая, что это аспирин.
Мы замолчали. Вечер окончательно спустился на веранду, и фонарь за окном зажёгся, отбрасывая на стекло жёлтый, уютный прямоугольник. В тишине было слышно, как где-то далеко лает собака и шуршит листвой ветер.
— А знаете, — нарушил тишину профессор, и голос его стал задумчивым, почти меланхоличным, — есть в бальзамах одна особенность, о которой редко говорят. Они — как зеркало. Но не то, что показывает ваше лицо, а то, что показывает ваше состояние. Если вы злы, бальзам покажется вам отвратительной горечью, от которой хочется выплюнуть. Если вы печальны, он покажется слишком сладким, почти приторным, и вы почувствуете в этой сладости что-то тоскливое. А если вы спокойны, если вы открыты миру, если вы готовы слушать и слышать — тогда бальзам раскроется. И вы услышите в нём не просто травы, а целую историю. Историю о том, как кто-то, много лет назад, шёл по лесу, собирал эти стебли и листья, верил, что они могут помочь, может быть, молился, может быть, думал о чём-то своём. И всё это — чья-то работа, чья-то надежда, чья-то вера — оказывается сейчас в вашей стопке. И вы её пьёте. Разве это не чудо?
Он налил себе последнюю каплю, и янтарная жидкость блеснула в свете лампы.
— Кстати, — спохватился я, — а с чем его пьют? Закусывают или нет?
— Ах, — он сделал страдальческое лицо, — это вечный вопрос русской души. Пьют по-разному. Некоторые говорят: бальзам закусывать нельзя, потому что перебивается вкус.
И в этом есть правда. Другие говорят: можно долькой лимона, или мёдом, или горьким шоколадом. И в этом тоже есть правда. Но знаете, что я вам скажу? Настоящий знаток бальзамов закусывает… тишиной. Он не заедает вкус, он его проживает. Он даёт ему разойтись по телу, дойти до самых дальних уголков души. А если уж очень хочется что-то съесть, то лучше всего — ржаной хлеб с солью. Просто. Грубо. Честно. Потому что бальзам — он про простоту. За всей его сложностью, за всей этой тысячей трав, за всей этой выдержкой стоит одно простое желание — согреться. Не физически даже, а вот так, — он постучал себя по груди, — по-настоящему.
Мы выпили ещё по глотку, и я поймал себя на мысли, что не могу определить, пьянею я или нет. Обычно после третьей стопки водки мир начинает терять чёткость, предметы расплываются, язык заплетается. Здесь же было иначе. В голове была ясность, даже какая-то хирургическая чистота мысли, но тело ощущалось по-другому — оно стало тёплым, расслабленным, будто его вынули из холодной воды и укутали в шерстяной плед.
— Профессор, — сказал я, — а правда, что бальзамы могут быть опасны?
— В каком смысле? — насторожился он.
— Ну, говорят, что их нельзя пить много. Что это не просто напиток, а что-то более серьёзное.
Иван Васильевич кивнул, и лицо его стало серьёзным.
— Правда. Бальзамы не прощают неуважения. Водку можно пить литрами — ну окосеешь, ну заснёшь в сугробе, проснёшься, отряхнёшься и дальше пойдёшь. Бальзам так не работает. Он не отключает сознание, он его… расширяет. И если вы переберёте с бальзамом, вы не потеряете контроль, вы, наоборот, обретёте его слишком много. Вы станете слишком честным. Слишком прямым. Вы скажете всё, что думаете, и сделаете всё, что чувствуете. А это, как вы понимаете, в нашем мире, где ложь — это смазка социальных механизмов, может быть очень опасно. Поэтому, — он поднял палец, — главное правило: бальзам пьют маленькими порциями.
По двадцать-тридцать миллилитров. И не чаще, чем раз в… ну, скажем, раз в хороший вечер. Потому что каждый вечер с бальзамом — это маленькая революция. А революции, как известно, не бывают каждый день.
Он замолчал, и я понял, что этот разговор, как и бальзам в нашей стопке, подходит к концу. Оставалось сделать последний глоток, самый маленький, самый тёплый.
Профессор допил свою стопку, поставил её на стол и аккуратно, как археолог, извлёкшую из-под земли амфору, завернул бутыль обратно в холстину.
— Ну что, — сказал он, и в голосе его прозвучала та особая, финальная нотка, после которой разговор либо продолжается в другом ключе, либо заканчивается, — я вам, кажется, рассказал сегодня слишком много. Или слишком мало. Выбирайте.
— Слишком мало, — улыбнулся я. — Как всегда.
— И это правильно, — он поднялся, и стул под ним издал прощальный скрип. — Если бы я рассказал всё, что знаю о бальзамах, вам бы не осталось места для собственных открытий. А путешествие ценнее, чем пункт назначения. Особенно если в конце путешествия вас ждёт хороший бальзам и умный собеседник.
Он надел свою неизменную кепку, взял портфель, и мы вышли на крыльцо. Ночь стояла тёплая, звёздная, и воздух пах травами — теми самыми, что, возможно, когда-нибудь станут чьим-то бальзамом.
— А вы, Иван Васильевич, — спросил я, когда мы уже прощались, — какой бальзам любите больше всего?
Профессор остановился, задумался, и в лунном свете его лицо показалось мне удивительно молодым, почти мальчишеским.
— Тот, — сказал он после долгой паузы, — который ещё не придуман. Тот, в котором будут собраны все мои ошибки, все мои сожаления, все мои радости. И когда-нибудь, в каком-нибудь похожем вечере, кто-то откроет его, вдохнёт и подумает: «Боже мой, как же это знакомо. Словно кто-то прожил мою жизнь до меня». И это будет лучший бальзам. Для меня. Для него. Для всех, кому есть что вспомнить и есть о чём пожалеть.
Он хлопнул меня по плечу, развернулся и зашагал вниз по улице, такой же чудаковатый, энергичный и вечно молодой, каким я знал его всегда. Я смотрел ему вслед, и в голове крутился вопрос, который профессор так искусно умел оставлять без ответа: а был ли сегодня разговор о бальзамах? Или всё-таки о чём-то совсем другом?
В дом я вернулся уже затемно. На столе остались две пустые стопки и лёгкий, едва уловимый запах трав — полыни, зверобоя, мяты, чего-то ещё, что пахло лесом и временем. Я долго сидел в темноте. Рука сама потянулась к спичкам, но я не стал зажигать свет. Темнота казалась уютнее. Я думал о том, что настоящий бальзам — это, наверное, не то, что наливают в бутылки. Это то, что остаётся после разговора, когда слова кончились, а тепло не прошло. Это — момент. Остановленный, зафиксированный, спрессованный в глоток тёмной жидкости, которая умеет ждать и помнить.
Утром, когда я мыл посуду, в шкафу нашлась маленькая бутылка, которую профессор «случайно» забыл. Я долго держал её в руках, разглядывая этикетку с мелким, почти неразборчивым шрифтом. «Рижский чёрный бальзам», — было написано там. А ниже — состав, перечисленный длинной, как монастырский свиток, строкой: корень имбиря, цветки липы, почки берёзы, душица, зверобой, девясил, можжевельник, перец чёрный, корица, гвоздика, кардамон, мускатный орех, дягиль, полынь, аир, кориандр, солодка, мёд, ваниль, соки малины, смородины и вишни. Я прочитал эти названия вслух, и в тишине кухни они зазвучали как старинное заклинание. Каждое слово пахло лесом, дорогой, детством.
Двадцать четыре ингредиента. Двадцать четыре ключа к одной тайне. Или к двадцати четырём разным.
Я поставил бутылку на полку и решил, что открою её в следующий раз, когда профессор зайдёт в гости. Или когда сам буду готов к разговору, который, возможно, не захочу запомнить. Или, наоборот, захочу запомнить навсегда.
Потому что с бальзамами, как и с жизнью, главное — не спешить. И не бояться горечи. Иногда самая горькая правда оказывается самым сладким лекарством. А самая сладкая ложь — самым горьким ядом.
Но об этом — в другой раз. Об этом, может быть, вообще никогда. Потому что некоторые вещи лучше оставлять вопросами. Ответы, знаете ли, имеют обыкновение разочаровывать. А вопросы — они как бальзам: пьёшь — и каждый раз находишь что-то новое.
И, кажется, в этом и есть главный секрет. Который, впрочем, секретом уже не назовёшь.
Больше уютных историй и неспешных разговоров — на моём канале в Дзене:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые публикации. Делитесь этим текстом с друзьями, если он отозвался, обсуждайте в комментариях — мне важно знать ваше мнение. И, конечно, ставьте лайки, если вам зашло.