Галина открыла холодильник и долго смотрела внутрь, не понимая, зачем открыла. Молоко, остатки вчерашнего супа, кусок сыра в пакете. Закрыла.
За окном шёл снег, мелкий и неохотный, будто тоже не понимал, зачем это делает. Январь в этом году выдался серый, без единого по-настоящему морозного дня, без синего неба — просто серость и сырость.
Позвонил сын.
— Мам, ты как?
— Нормально, — сказала Галина и поправила полотенце на плече. — Суп варю.
— Ты не варишь суп, — сказал Мишка. — Ты так говоришь, когда не хочешь разговаривать.
Она чуть улыбнулась.
— Умный стал.
— Мам, серьёзно. Может, приехать?
— Не нужно. Всё хорошо.
Всё было не хорошо. Три месяца назад умер Костя. Тихо, во сне, в свои шестьдесят два года. Врач сказал — сердце. Галина к тому времени уже знала, что сердце, видела, как он прижимал кулак к груди и морщился, когда думал, что она не смотрит. Говорила ему — сходи, провериться, Костя. Он смеялся: да ладно, пройдёт.
Не прошло.
Тридцать три года они прожили вместе. Галина иногда пыталась вспомнить себя до Кости и не могла — только смутный силуэт какой-то другой, молодой женщины, которая красила губы ярко-красным и не боялась ходить на каблуках. Костя знал её такой. А потом она стала другой — тихой, привычной, домашней. И это тоже была она.
Без него она не понимала, кто она теперь.
Подруга Тамара звонила каждые три дня. Приезжала с пирогами, говорила: держись, Галь, ты сильная. Галина кивала, пила чай, улыбалась. А когда Тамара уходила, садилась на кухне и смотрела в стену.
В феврале Тамара позвонила с новостью.
— Галь, тут такое дело. Ты не сердись.
— Говори уже.
— Я тебя записала на курсы. Акварель. Ты же рисовала когда-то, помнишь? Ещё до Кости.
— Том, я не рисовала лет тридцать.
— Вот именно. Сходишь один раз, не понравится — не пойдёшь. Но сходи. Там хороший преподаватель, я узнавала. Небольшая группа, люди разные. Тебе нужно куда-то выходить.
Галина помолчала.
— Когда?
— В четверг, в шесть вечера.
Она пришла с опозданием на пять минут, потому что долго не могла найти нужный подъезд в старом доме в центре. Поднялась на третий этаж, постучала, вошла.
Комната была небольшая, светлая, пахло краской и немного скипидаром. Вдоль стен стояли мольберты, за столом сидело человек восемь. Все посмотрели на неё.
— Проходите, проходите, — сказал мужчина у окна, не молодой и не старый, лет пятидесяти пяти, в очках и с пятном синей краски на рукаве. — Вы Галина? Я Андрей Петрович. Берите место вот здесь, материалы я вам дам.
Она села, взяла кисть, посмотрела на чистый лист бумаги.
— Боитесь? — тихо спросила соседка справа, женщина в бордовом свитере.
— Немного.
— Все боятся сначала. Потом проходит.
Первый раз получилось плохо. Акварель растекалась не туда, цвета были грязные, яблоко на листе бумаги больше напоминало картошку. Галина смотрела на свой рисунок и думала, что это было глупой идеей.
— Неплохо, — сказал Андрей Петрович, остановившись рядом.
— Неправда, — ответила Галина.
Он засмеялся.
— Правда, неплохо. Для первого раза. Рука ещё не слушается, но вы не зажаты, а это важнее техники.
Она пришла во второй раз. Потом в третий.
В марте снег наконец растаял, и в окно студии стало видно голые ветки тополя. Галина рисовала их — сначала неловко, потом всё уверенней. Ей нравилось это ощущение, когда думаешь только о том, как ложится кисть на бумагу, и больше ни о чём.
После занятий несколько человек из группы шли пить чай в кафе на углу. Галина поначалу отказывалась, а потом всё-таки пошла.
Там она и разговорилась с Андреем Петровичем по-настоящему.
— Вы давно преподаёте? — спросила она.
— Лет десять. До этого работал в рекламе, рисовал что прикажут. Надоело. — Он помешал сахар в чашке. — Вы чем занимаетесь?
— Была бухгалтером. Уже на пенсии.
— А рисовали когда-нибудь, до этих курсов?
— Рисовала, — сказала Галина. — Давно. Я в юности серьёзно думала поступать в художественное. Не поступила. Вышла замуж, родила сына. А кисти так и лежали где-то на антресолях.
— Почему не пробовали вернуться?
Она пожала плечами.
— Некогда было. А потом, наверное, думала, что уже поздно.
— Поздно — это когда умер, — сказал он просто.
Галина посмотрела на него. Он сказал это не грубо, а как будто так и есть, как будто это самая обычная истина.
— Ваш муж умер? — вдруг спросил он. — Простите, если не туда лезу. Просто вижу, что вы... ну, как будто заново учитесь дышать.
— Три месяца назад, — сказала Галина.
— Мне жаль.
Они помолчали. За окном ехал трамвай.
— У меня тоже была жена, — сказал Андрей Петрович. — Мы развелись восемь лет назад. Это не смерть, конечно, но тоже — как будто ты вдруг оказался в комнате, где всю мебель вынесли. Привычно ходить, а наткнуться не на что.
— Да, — тихо сказала Галина. — Именно так.
Домой она шла пешком, хотя можно было доехать. Апрель пах мокрым асфальтом и чем-то отдалённо цветочным. Она думала, что давно не замечала, как пахнет апрель.
Позвонил Мишка.
— Мам, ты как?
— Нормально, — сказала она. — Иду домой с курсов.
— С каких курсов?
— Рисования. Тамара записала.
Сын помолчал.
— Ты рисуешь?
— Пытаюсь.
— Вот это да. — В его голосе было что-то удивлённое и радостное одновременно. — Это хорошо, мам. Это правда хорошо.
Она и сама чувствовала, что хорошо. Ещё не понимала точно, что именно происходит, но что-то внутри, что три месяца сидело неподвижно, вдруг стало медленно двигаться.
В апреле на один из вечерних чаёв пришёл Игорь.
Галина увидела его с порога и замерла на секунду — не потому что он был красив, хотя был, а потому что узнала его. Они учились в одной школе, только он был на два класса старше. Он за ней ухаживал в десятом классе, приносил записки, однажды купил цветы — три гвоздики, красные, она до сих пор помнила.
Потом он уехал в другой город учиться. И всё.
— Галя? — сказал он, и по его лицу прошло то же самое узнавание.
— Игорь.
Они оба засмеялись от неловкости.
— Вы знакомы? — спросила женщина в бордовом свитере, которую звали Валентина.
— Со школы, — сказал Игорь. — Сто лет не виделись. Лет сорок, наверное.
— Тридцать восемь, — поправила Галина и сама удивилась, что так быстро посчитала.
Он сел напротив неё. Постарел, конечно, — виски совсем седые, морщины у глаз, но что-то в посадке головы осталось прежним, узнаваемым.
— Как ты здесь оказался? — спросила она.
— Я вернулся год назад. Жил в Самаре, а потом дети выросли, жена умерла — и я решил вернуться домой. Это странно, наверное, в шестьдесят лет.
— Нет, — сказала Галина. — Не странно.
— Рисую для себя. Давно. Друг посоветовал сюда прийти, говорит — там хороший преподаватель, не снобы.
Андрей Петрович, который слышал этот разговор, притворился, что не слышит, и деловито помешал свой чай.
Они проговорили весь вечер. Игорь помнил её — ту, прежнюю, с красной помадой и без страха перед каблуками. Помнил, как она смеялась, помнил её маму, строгую женщину в очках, которая встречала её у школы. Помнил, как Галина выиграла районную олимпиаду по рисованию и как потом не поступила в художественное.
— Ты так расстроилась тогда, — сказал он.
— Расстроилась. А ты откуда знаешь? Ты уже уехал.
— Написал тебе письмо. Ты не ответила.
Галина посмотрела на него.
— Какое письмо?
— Ну, обычное. Конверт, марка. Я узнал, что ты не поступила, и написал. Что это ерунда, что ты всё равно будешь рисовать, что...
— Я не получала никакого письма, — медленно сказала Галина.
Они оба замолчали.
— Наверное, потерялось, — сказал он наконец.
— Наверное.
Домой она снова шла пешком. Думала о письме, которое не дошло. О том, как иначе могла бы сложиться жизнь. Потом остановила себя — это глупо, так думать. Жизнь сложилась как сложилась. Был Костя. Был Мишка. Было тридцать три года, в которых всего хватало — и хорошего, и трудного.
И всё равно было странно думать, что где-то в пространстве существовало это письмо.
Они стали видеться после занятий. Иногда втроём с Валентиной, иногда вдвоём. Игорь рассказывал про Самару, про детей — дочь и сын, оба взрослые, оба со своими семьями. Галина рассказывала про Мишку, про то, как работала бухгалтером двадцать лет в одной конторе и почти не жалеет.
— Почти? — переспросил Игорь.
— Иногда думаю, как было бы, если бы я всё-таки поступила. Но это бессмысленно.
— Почему бессмысленно? Интересно же.
— Потому что тогда не было бы Мишки. А без него я не представляю.
Игорь кивнул.
— У меня так же с детьми. Что ни возьми — всё упирается в них.
В мае зацвели каштаны. Галина рисовала их с натуры, прямо на улице, со складным стульчиком и планшетом. Андрей Петрович похвалил — по-настоящему, не для поддержки.
— У вас хорошее чувство цвета, — сказал он. — Вы правда давно не рисовали?
— Правда.
— Значит, оно никуда не делось, просто ждало.
Она думала об этих словах потом, вечером. Оно никуда не делось, просто ждало. Может, и она сама — никуда не делась? Та, прежняя, с красной помадой, которую помнил Игорь? Просто ждала где-то внутри?
Андрей Петрович позвонил в субботу. Галина удивилась — он не звонил никогда, только переписывался в общем чате группы.
— Простите, что в выходной. Хотел спросить, вы не против прогуляться? Я собираюсь в ботанический сад, там сейчас хорошо. И можно порисовать, если захотите.
Она согласилась, хотя не сразу.
Они ходили по дорожкам два часа. Он рассказывал про деревья, называл их по-латыни и тут же смеялся над собой. Она рисовала старую яблоню, он стоял рядом и молчал — хорошим, нетяжёлым молчанием.
— Вы знаете, что вы другая стали? — сказал он, когда они сели на скамейку с термосом чая, который он захватил.
— В каком смысле?
— Когда пришли в феврале — вы как будто всё время извинялись за то, что существуете. А сейчас нет.
Галина посмотрела на него.
— Это вы так сказали, что поздно — когда умер.
— Помните?
— Помню. — Она завернула руки в шарф. — Это странно прозвучало, но правильно. Я тогда думала, что мне уже незачем начинать что-то новое. Что поезд ушёл.
— А сейчас?
— А сейчас думаю, что поездов много.
Он засмеялся — тихо, но по-настоящему. Галина поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно, и отвела взгляд.
Игорь позвонил в тот же вечер.
— Галь, не хочешь завтра в кино? Там показывают старое итальянское, я давно хотел посмотреть.
Она помолчала секунду.
— Хочу.
Они сидели в полупустом зале, смотрели чёрно-белое кино с субтитрами. Игорь принёс ей кофе — запомнил, что она пьёт без сахара. Это было неожиданно приятно — что кто-то запомнил такую мелочь.
После кино шли по набережной. Май пах тополиным пухом, который ещё не успел полететь, но уже собирался.
— Ты изменилась, — сказал Игорь.
— Ты уже второй человек, который это говорит.
— Кто первый?
— Неважно.
Он взял её под руку, осторожно, как будто спрашивая разрешения.
— Я не знаю, что ты была за человек всё это время, — сказал он. — Я знаю только ту Галю, которой было семнадцать. Но она мне очень нравилась.
— Та Галя была дурой, — засмеялась она.
— Нет. Та Галя была живая.
Она не ответила. Думала — и та, прежняя, живая, и эта, нынешняя, которая снова взяла кисть и научилась ходить пешком, и видит, как пахнет апрель. Между ними — тридцать восемь лет, Костя, Мишка, суп в холодильнике, и письмо, которое не дошло.
Позвонила Тамара.
— Ну как ты?
— Хорошо.
— Без «нормально»?
— Без «нормально», Том. Хорошо.
Подруга помолчала, и Галина почувствовала, что та улыбается.
— Слушай, — сказала Тамара осторожно, — а что там с этим преподавателем твоим?
— Что с преподавателем?
— Ну ты рассказывала, что он интересный...
— Я рассказывала, что он хорошо объясняет.
— Галь, это одно и то же.
Галина помолчала. За окном летел первый тополиный пух, мелкий и белый, как неохотный январский снег. Только этот был тёплый.
— Я не знаю, Том, — сказала она наконец. — Один человек знает меня прежней. Помнит, какой я была, когда мне было семнадцать. И это приятно — когда тебя помнят. Другой видит меня сейчас, такой, какая я есть. И ему нравится эта.
— И что?
— И ничего ещё. Просто думаю.
— Долго не думай, — сказала Тамара. — В нашем возрасте вредно долго думать.
Галина засмеялась. Настоящим смехом, не вежливым.
В четверг она снова пришла на курсы. Поставила мольберт у окна, взяла кисть. За стеклом качалась ветка тополя, уже с первой зеленью.
Андрей Петрович подошёл, посмотрел на чистый лист.
— Что будем рисовать сегодня?
Галина посмотрела на ветку за окном.
— Вот это, — сказала она. — То, что сейчас.
Он кивнул и отошёл. Она обмакнула кисть и провела первую линию — уверенно, без колебаний.
Что будет дальше, она не знала. Может, и ничего особенного. А может, всё изменится — не сразу, не громко, а вот так, тихо, как первая зелень на ветке, которую и не замечаешь, пока вдруг не увидишь.