Галина накрывала на стол, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Раньше этот звук означал, что пришёл Костя — с запахом свежего воздуха, иногда с пакетом из магазина, всегда с каким-нибудь «ну что тут у нас». Теперь он означал только то, что Лариса вернулась с работы.
— Мам, ты опять борщ сварила? — сказала дочь, не заходя на кухню. Просто учуяла из прихожей.
— А что не так с борщом?
— Ничего. Просто мы его уже три раза на этой неделе ели.
Галина промолчала. Борщ она варила не потому, что не знала других блюд. Просто Костя любил борщ. Двадцать два года любил, а она за двадцать два года так и не отучилась готовить его по пятницам.
Лариса прошла в ванную. Зашумела вода. Потом тишина, потом снова вода. Галина разлила суп по тарелкам и поставила на стол хлеб. Они поужинали почти молча — перебросились парой слов про погоду, про то, что в автобусе сегодня было не протолкнуться. Галина спросила, как дела у Ларисиной подруги Светы, та ответила «нормально» и больше ничего.
После ужина Лариса убрала тарелки, Галина вымыла посуду. Всё как обычно. Всё правильно. Всё под контролем.
Ночью Галина лежала и смотрела в потолок. За стеной было тихо — Лариса, видимо, уснула. А вот у неё самой сон не шёл. Она думала о том, что завтра суббота и надо бы сходить на рынок, купить картошки. Думала, что нужно отнести в химчистку зимнее пальто, пока не наступили холода. Думала о чём угодно — лишь бы не о том, о чём думать не хотелось.
Костя ушёл четыре месяца назад. Не к другой женщине — это Галина выяснила сразу, потому что сразу же и спросила. Он посмотрел на неё каким-то усталым взглядом и сказал: «Нет, Галь. Просто я больше не могу». Что именно не может — объяснять не стал. Собрал две сумки, попрощался с Ларисой, которая стояла в дверях комнаты с белым лицом, и ушёл.
Лариса тогда ничего не сказала. Ни в тот вечер, ни потом. Они с матерью продолжали жить, ходить на работу, готовить ужины, изредка смотреть телевизор. Делали вид, что всё в порядке. Что так бывает. Что справятся.
Галина устроилась на бок и закрыла глаза. Ей было пятьдесят четыре года, и она совершенно не понимала, что теперь делать со своей жизнью.
На рынке в субботу она столкнулась с соседкой Тамарой Ивановной — той самой, что жила на втором этаже и знала про всех всё.
— Галочка, ты похудела, — сказала Тамара Ивановна таким тоном, каким обычно говорят «ты плохо выглядишь».
— Да нет, всё то же самое, — ответила Галина и потянулась за пакетом с луком.
— А Костя твой как? Не вижу его что-то давно.
— В командировке, — сказала Галина и удивилась тому, как легко это вышло. Без паузы, без запинки. Будто заранее приготовила ответ.
Тамара Ивановна покивала и переключилась на свои огурцы. Галина отошла к следующему прилавку и вдруг почувствовала, как у неё дрожат руки.
Дома она поставила сумки на пол в прихожей и долго не могла заставить себя их разобрать. Сидела на табуретке и смотрела на эти пакеты с картошкой, с луком, с яблоками. Потом встала, разобрала. Поставила чайник.
Позвонила Лариса — спросила, не надо ли чего купить, она задержится у Светы.
— Не надо, я уже всё взяла, — ответила Галина.
— Мам, ты как?
— Нормально. Приезжай не поздно.
Короткая пауза. Потом:
— Хорошо.
Вот и весь разговор. Они обе умели разговаривать так, чтобы ничего не сказать. Научились.
Костя объявился через неделю после того, как ушёл. Позвонил и попросил забрать ещё кое-какие вещи — книги, инструменты, зарядное устройство от старого телефона. Галина сказала, что сложит всё в коробку. Он пришёл, когда она была на работе — сам попросил так сделать, и она не стала возражать. Лариса тогда оказалась дома, открыла ему дверь.
Вечером того дня дочь долго сидела у себя в комнате. Галина постучалась, спросила, будет ли она ужинать.
— Буду, — ответила Лариса. — Подожди немного.
За столом она была какая-то сжатая, смотрела в тарелку.
— Он нормально выглядел? — не выдержала наконец Галина.
Лариса подняла голову.
— Постарел, — сказала она. — Мне показалось, или у него появилась седина на висках?
— Не знаю. Я его не видела.
— Мам... — Лариса замолчала, поводила ложкой по тарелке. — Ты не хочешь с ним поговорить? По-настоящему поговорить, не про зарядку?
— О чём говорить, Лар?
— Ну... может, он просто... — она снова замолчала.
— Он сам ушёл, — сказала Галина спокойно. — Я его не гнала.
Больше к этой теме они в тот вечер не возвращались.
Галина работала бухгалтером в небольшой строительной фирме. Коллектив был небольшой, все друг друга знали. Её начальница Вера Павловна — женщина крупная, громкая, дважды разведённая — однажды задержала её после работы и, закрыв дверь кабинета, спросила напрямую:
— Галь, у тебя всё хорошо? Ты последние недели сама не своя.
— Всё хорошо, Вера Павловна. Просто устала немного.
— Устала. — Вера Павловна смотрела на неё так, что Галина почувствовала себя ребёнком, который плохо соврал.
— Костя ушёл, — сказала она вдруг. Не планировала говорить, само вырвалось.
Вера Павловна не охнула, не начала сочувствовать. Просто кивнула.
— Давно?
— Два месяца уже.
— Живёшь одна?
— С дочерью. Ей двадцать восемь, она работает.
— Понятно. — Вера Павловна встала, налила два стакана воды, один поставила перед Галиной. — Ты плакала хоть?
Галина взяла стакан.
— Нет.
— Надо бы. Легче станет.
— Мне и так нормально.
— Нормально. — Вера Павловна невесело усмехнулась. — Я тоже так говорила. Три месяца говорила, пока не рухнула прямо на работе с давлением двести на сто двадцать. Пятнадцать лет назад это было, а помню как вчера.
Галина молчала.
— Я не лезу в твои дела, — продолжала начальница. — Просто скажи, если нужна будет помощь. Или просто поговорить. Я умею слушать, когда надо.
— Спасибо, Вера Павловна.
— Иди домой. И поешь нормально — ты на себя не похожа.
По дороге домой Галина зашла в аптеку и купила валерьянку. Не потому что было плохо, а просто так, на всякий случай. Потом зашла в маленькое кафе у остановки, где никогда раньше не бывала, и заказала чай с лимоном и кусок пирога с вишней. Сидела у окна, смотрела на улицу, жевала пирог. И ни о чём не думала. Просто сидела.
Это было странно приятно.
Лариса позвонила в начале октября и сказала, что хочет поговорить. Серьёзно, сказала, не про борщ. Они сели на кухне вечером, Галина сварила кофе, хотя обычно по вечерам его не пила.
— Мам, я хочу тебе кое-что сказать, — начала Лариса. У неё был такой голос, как будто она долго готовила эту фразу. — Я встречаюсь с Антоном. Уже полгода. Ты его не знаешь. Он... в общем, мы серьёзно.
Галина обхватила кружку ладонями.
— Почему ты молчала?
— Потому что сначала сама не понимала, насколько всё серьёзно. А потом папа ушёл, и я не хотела тебя нагружать.
— Лар...
— Я знаю, что ты скажешь. Что это разные вещи. Но я не могла вот так взять и начать рассказывать про своё счастье, когда у тебя...
— Когда у меня что?
Дочь посмотрела на неё.
— Мам. Не надо.
Галина поставила кружку. За окном шумел дождь — первый осенний, затяжной. Лариса ждала.
— Расскажи про него, — сказала наконец Галина.
И Лариса рассказала. Говорила долго, сначала осторожно, потом всё быстрее. Антон работал инженером, был старше её на шесть лет, разведён, без детей. Познакомились случайно, у общих друзей. Первый месяц просто переписывались, потом встретились. У него была собака — рыжий пёс по кличке Граф, который, по словам Ларисы, сразу же полез к ней на колени и отказался слезать.
— Он хочет познакомиться с тобой, — сказала Лариса. — Если ты не против.
— Не против, — ответила Галина.
— Правда?
— Правда. Ты чего ожидала?
Лариса чуть улыбнулась — первый раз за долгое время, как показалось Галине.
— Не знаю. Что ты скажешь, что рано.
— Тебе двадцать восемь лет, Лар.
Они допили кофе. Дождь за окном не унимался. Галина вдруг подумала, что не помнит, когда последний раз они вот так сидели — просто разговаривали, без спешки, без коротких «нормально» и «хорошо». Наверное, давно.
Антон пришёл в воскресенье. Принёс торт и немного опоздал, потому что, по его словам, долго не мог найти парковку. Был высокий, немного сутулился, говорил негромко. Не пытался понравиться, не нахваливал еду через слово — просто сидел, ел, отвечал на вопросы. Галина спросила про работу, он объяснил — спокойно и понятно, без лишних подробностей. Спросил про неё сам, искренне, как ей показалось. Когда Лариса вышла на кухню за чайником, он тихо сказал:
— Лариса о вас очень много рассказывала. Хорошего.
Галина не сразу нашлась, что ответить.
— Она и про вас рассказывала, — сказала наконец. — Тоже хорошего.
Он кивнул без улыбки, но как-то тепло. Галина подумала: вот, значит, какой.
После его ухода Лариса стояла в прихожей и смотрела на мать с таким выражением лица, что Галине стало почти смешно.
— Ну, — сказал она, — нормальный человек. Чего ты смотришь?
— Ты правда так думаешь?
— Правда. Сутулится только — скажи ему, вредно.
Лариса засмеялась. По-настоящему засмеялась, запрокинув голову. Галина не слышала этого смеха, наверное, с весны.
Костя позвонил в ноябре. Голос был осторожный, как у человека, который не знает, как его встретят.
— Как ты, Галь?
— Нормально.
— Как Лариска?
— Хорошо. Замуж собирается.
Пауза.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Хороший человек, работящий.
Ещё пауза. Потом:
— Галь, я хотел... Ты не против, если я иногда буду звонить? Не тебе, Ларисе. Я скучаю по ней.
— Это у неё спрашивай, Костя. Не у меня.
Он помолчал.
— Ты злишься?
Галина подумала. Честно подумала, не для ответа.
— Нет, — сказала она. — Устала злиться.
— Я понимаю.
— Вряд ли. Но это не важно уже.
Она попрощалась и положила трубку. Потом посидела немного, глядя в окно. Ноябрь снаружи был серый и промозглый. На подоконнике стояли три горшка с геранью — Галина купила их в сентябре, просто так, потому что давно хотела что-нибудь живое в доме.
Она встала, взяла лейку, полила цветы.
Накануне нового года они с Ларисой вместе украшали ёлку. Небольшую, искусственную, ту самую, которую они доставали каждый год уже лет пятнадцать. Лариса вешала шары, Галина разматывала гирлянду. Антон должен был приехать позже — они втроём собирались встречать.
— Мам, — сказала вдруг Лариса, держа в руке старый стеклянный шар с облупившейся краской, — ты помнишь, откуда эта игрушка?
— С папиной дачи. Ещё его матери была.
Лариса повертела шар в руках и осторожно повесила на ветку.
— Я скучаю по нему, — сказала она тихо. — По папе. По тому, каким он был раньше.
— Я тоже, — ответила Галина.
Они немного помолчали. Гирлянда в руках у Галины мигнула и загорелась — значит, не перегорела, живая.
— Мам, ты не думаешь... ну, о том, чтобы снова... — Лариса не договорила.
— Нет, — сказала Галина. — Не думаю пока. Мне сейчас и так хватает.
— Хватает чего?
— Жизни, — ответила Галина и сама удивилась этому слову. — Горшки с геранью завела. Пирог в кафе ела. Вот тебя замуж выдаю. Куда ещё.
Лариса улыбнулась.
— Ты сильная, мам.
— Да нет, — сказала Галина, — просто устала притворяться, что всё под контролем. Знаешь, как легче стало?
Дочь посмотрела на неё — внимательно, по-взрослому.
— Расскажи.
И Галина рассказала. Не всё — всё, наверное, и не расскажешь. Но что-то важное, что носила в себе всё это время. Про ночи, когда не спалось. Про руки, которые вдруг задрожали на рынке. Про кусок вишнёвого пирога у окна. Про то, как это странно — в пятьдесят четыре года начинать заново понимать, чего хочешь сама, а не только для других.
Лариса слушала, не перебивала.
Гирлянда светила ровно и тихо. Ёлка пахла чуть-чуть пластмассой и чуть-чуть хвоей — непонятно откуда, искусственная же. Где-то в подъезде хлопнула дверь, потом другая. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к тому, кто в ней что решил.
А Галина думала, что, наверное, самое трудное было не то, что Костя ушёл. И не то, что пришлось привыкать жить иначе. Самое трудное — это вот эти четыре месяца, когда они трое: она, Лариса, и сама эта их общая жизнь — делали вид, что всё под контролем. Что справятся. Что знают, как надо.
Никто не знал.
И ничего страшного.