В 1961 году, по инициативе Международного института театра, входящего в структуру ЮНЕСКО, был учреждён праздник, который посвящён искусству сцены и подчёркивает роль театра в мировой культуре. В этот день в России проводятся театральные фестивали, организуются выставки и устраиваются творческие встречи с актёрами и режиссёрами. Нередко к этому празднику приурочивают премьеры новых спектаклей.
Место, где люди платят, чтобы смотреть на страдания
Театр — это единственное место, где взрослые люди добровольно собираются в темноте, чтобы наблюдать за тем, как другие взрослые люди изображают жизнь, которой у них нет. Это коллективная галлюцинация, одобренная Министерством культуры. Вы приходите, покупаете билет за ползарплаты, садитесь в кресло, которое помнит задницы еще советских времен, и вам обещают: "Сейчас вы увидите правду". А вы видите мужика в трико, который кричит: "Я — король Лир!", а вы думаете: "Нет, ты — Петя из соседнего подъезда, у которого жена ушла к таксисту, и теперь он выплёскивает свою агрессию на сцене, потому что дома его никто не слушает".
Интервью у молодой актрисы:
— А вы можете вспомнить, какой день был для вас самым счастливым днем в жизни?
— Вы знаете, это был не день…
Давайте сразу разберемся с пошлостью этого действа. Театр начался с того, что какой-то древний грек надел на себя козлиную шкуру, надрался местным вином и начал орать стихи про то, как боги карают за гордыню. И это так понравилось остальным пьяным грекам, что они решили: "А давайте сделаем это регулярно. И возьмём за это деньги". Так родился великий театр. И с тех пор ничего не изменилось. Только козлиные шкуры заменили на итальянский шелк, а вино теперь пьют за кулисами, потому что на сцене — "творческий процесс".
За кулисами сидит актер, который играл главную роль: изможденный, градом пот течет с него, он тяжело дышит:
— Уф-ф-ф... О-хо...
Мимо идет режиссер:
— Что такое? Плохо, да?
Актер:
— Да просто умираю... Ух... Роль Гамлета — понимаете?
Режиссер посмотрел так на него:
— Ну, ничего, ничего... Не переживайте так... Больше таких ролей играть не будете.
Главная пошлость театра — это актёры. Боже, актёры. Это единственная профессия, где человек говорит: "Я не вру, я перевоплощаюсь". Вы приходите на работу в офис, надеваете галстук, и никто не называет это перевоплощением. Актёр надевает парик, красит губы помадой, которой ваша бабушка красила губы на похороны Сталина, и уже требует, чтобы к нему обращались "вы" и называли его "артист". А за кулисами он такой же Петя из соседнего подъезда, который курит дешёвые сигареты, матерится на осветителя и мечтает, чтобы его заметил "большой режиссёр". И вы сидите в зале, смотрите на него, ловите каждое слово, плачете, смеётесь, а он в это время думает: "Господи, когда же этот монолог закончится, я есть хочу".
— У тебя какой любимый актер?
— Бенедикт Камбербэтч.
— Будь здоров.
Отдельная песня — актрисы. Женщины, которые изображают на сцене страсть, а в жизни не могут изобразить оргазм уже лет десять. Они выходят на подмостки, падают в обмороки, разрывают платье на груди, кричат: "Я люблю тебя, Антонио!", а на самом деле они думают о том, не забыла ли выключить утюг и не пометил ли кот её норковую шапку. И когда они играют смерть — о, это отдельный жанр! Они умирают красиво, долго, с трагическим заломлением рук, с предсмертным хрипом, который разносится до галёрки. А вы сидите и думаете: "Господи, дай мне так же красиво умереть, когда придёт время". Не даст. Вы умрёте в коридоре скорой помощи, с торчащей из вены капельницей, а никто даже не запишет ваши последние слова, потому что врачам плевать. А актриса умрёт в шестой раз на этой неделе, и ей за это заплатят. И в этом есть какая-то высшая, жестокая несправедливость.
А давайте наберем водки, девок снимем, травки затарим, набухаемся, укуримся чтобы потом всю неделю плющело, групповуху устроим! Ну... если билеты в Большой театр достать не получится.
Театральный зал — это отдельный зоопарк. Там собираются люди, которые хотят казаться лучше, чем они есть. Женщины надевают платья, в которых не могут сидеть, потому что платье на три размера меньше. Мужчины надевают галстуки, которые давят на шею, и делают вид, что им удобно. Все сидят с идеально ровными спинами, потому что "в театре так принято". А в антракте они бегут в буфет, чтобы сожрать бутерброд с икрой и запить его шампанским, потому что "в театре так принято". И никто не признается, что на самом деле они пришли сюда не за искусством. Они пришли сюда, чтобы убедить себя и других: "Я культурный человек. Я не тот, кто жрёт пельмени перед телевизором. Я — элита". Но через два часа они выйдут на улицу, скинут эти дурацкие туфли, в которых натирают мозоли, сядут в машину и поедут домой жрать те самые пельмени. Потому что театр — это маска. И самая главная маска — это зритель.
- Девушка, можно с вами познакомиться?
- Можно, а где вы работаете?
- Я не работаю, а служу в театре, сдираю старые афиши.
- Театр, Господи, как же это романтично...
Режиссёры — это вообще отдельная вселенная безумия. Это люди, которые решили, что они — боги. Они берут классическую пьесу, где всё уже придумано до них, и начинают "переосмысливать". "Гамлет" у них будет в декорациях мусорной свалки, потому что "мир — это помойка". "Чайка" будет в костюмах космонавтов, потому что "Чехов предвидел космическую эру". А "Вишнёвый сад" превратят в перформанс, где актёры молча смотрят на зрителей три часа, потому что "самое страшное — это тишина". И вы сидите, смотрите на эту дичь, и думаете: "Я заплатил три тысячи за то, чтобы смотреть, как мужик в скафандре молча ест яблоко?". А режиссёр стоит за кулисами, довольно улыбается и говорит: "Они ничего не поняли. Это элитарное искусство". Нет, друг мой. Это элитарное мошенничество.
Собирается супружеская пара в Большой Театр на балет. Жена надевает платье и подходит к мужу:
— Дорогой, застегни молнию пожалуйста, — и поворачивается к нему спиной.
Муж застегивает…потом расстегивает снова.
— Дорогой, в чем дело? У нас нет времени, мы можем опоздать на спектакль.
— Большой театр стоял и стоять будет, а у - это дело случая!
Антракт — это момент истины. В первом действии все стараются, изображают интеллигенцию. А в антракте маски слетают. Дамы прут в туалет, потому что три часа в платье, которое пережимает мочевой пузырь, — это испытание не для слабонервных. Мужчины толпятся в буфете, толкаются локтями, пытаясь выхватить последний бутерброд. Кто-то звонит по телефону и орёт: "Да, я в театре! Нет, я не могу говорить! Спектакль! Да пошёл ты!". И в этот момент вы понимаете, что все эти люди, которые полчаса назад делали умные лица и шептались о "тонкой режиссуре", на самом деле такие же, как вы. Они хотят жрать, хотеть пить, хотеть в туалет и ненавидят всё это вынужденное благолепие. И это единственная правда, которую вы узнаете за весь вечер.
«В ТЮЗ требуется мужчина с повышенным артериальным давлением на роль сеньора-помидора».
Театральный секрет, о котором молчат: девяносто процентов того, что происходит на сцене, — это импровизация, прикрытая "творческим замыслом". Актёр забыл текст? Это "пауза, полная смысла". Упала декорация? Это "разрушение четвёртой стены". Осветитель заснул на пульте и весь второй акт прошёл в темноте? Это "новаторское решение в духе абсурдизма". И зрители аплодируют. Потому что они боятся показаться необразованными. Они будут хлопать даже если на сцене начнётся пожар. Особенно если начнётся пожар или потоп — это же "экспрессионизм".
На прогулке жена с мужем, жена:
- Сходим в театр?
- А ты успеешь? Театр далеко. Смотри, вот рядом хороший овраг.
Но есть в театре одно честное место — это клака. Люди, которым платят, чтобы они аплодировали. Это самые честные люди в зале. Они не делают вид, что им нравится. Им просто платят. И они аплодируют. Без лицемерия, без эстетических переживаний, просто за деньги. Если бы в театре всё было так же честно, если бы все эти дамы в платьях, мужчины в галстуках, режиссёры-боги и актёры-страдальцы просто признались: "Я здесь ради денег, статуса, бутербродов и возможности сбежать от семьи на три часа", — театр стал бы идеальным местом. Но нет. Мы должны верить в "высокое". Мы должны делать умные лица. Мы должны говорить, что "Станиславский жив". Хотя Станиславский давно умер, и если бы он увидел, что сейчас творится на сценах, он бы умер ещё раз.
Встречаются два приятеля, у одного фингал под глазом. Второй спрашивает, что
случилось.
— Понимаешь, был я в театре. Ну, спектакль закончился, все поднялись со своих
мест. Смотрю — передо мной встала здоровая тетка, а у нее платье в дупу
забилось. Ну я и вытащил ей платье, а она мне — бац ! — по роже.
Через несколько дней они снова встречаются, у того уже вся голова
забинтована. Рассказывает:
— Я в кино вчера был, передо мной эта же тетка оказалась. Когда фильм
кончился и она встала, у нее опять платье в жопу забилось. Мой сосед стал
было вытаскивать, а я возьми и скажи: «Она этого не любит !» — и обратно затолкал.
И когда спектакль заканчивается, и зал взрывается аплодисментами, и актёры выходят на поклон, и кто-то кричит "Браво!", а кто-то тихо плачет, тронутый до глубины души, — в этот момент происходит единственное настоящее чудо. Все эти люди, которые два часа врали друг другу, которые притворялись культурными, которые делали вид, что понимают, — они вдруг становятся единым целым. Их объединяет общий опыт. Они пережили что-то вместе. Пусть это что-то было фальшивым, пусть это была ложь, пусть это был мужик в скафандре, который три часа молчал, — но они пережили это вместе. И выходя на улицу, они будут чувствовать странное тепло. Не от искусства. От того, что они не одни. Что есть ещё такие же дураки, которые заплатили три тысячи, чтобы посмотреть на чужую ложь, и теперь они будут обсуждать эту ложь в очереди за такси, делая вид, что им действительно было интересно.
Миланский театр «Ла Скала» и московский «Большой» создали совместный проект «Ласкала Большой».
И в этом, наверное, и есть главная пошлость театра. Он не учит нас правде. Он учит нас коллективной лжи. И мы идём на это. Снова и снова. Потому что в мире, где всё по-настоящему больно, иногда хочется просто сесть в темноту и посмотреть, как кто-то страдает понарошку. И аплодировать. И знать, что завтра этот страдалец встанет, снимет свой парик, пойдёт домой, будет жрать пельмени и материться на осветителя. Как все нормальные люди. И в этом есть своя, жестокая, утешительная правда. Аплодисменты.
Болтают два актрисы.
— Ты только представь, что предложил мне этот дрянной режиссеришка вчера. Маленькая проходная роль с четырьмя словами. Нет, ты представляешь? Да я просто рассмеялась ему в шурундулы!
Всем добра. Подписывайтесь на канал.