— Ты зачем сюда приехала? Отдыхать или мужиков ловить?
Валентина Степановна поперхнулась минеральной водой. Обернулась. За соседним столиком в столовой сидела крупная женщина лет шестидесяти, с халой из выкрашенных хной волос и таким видом, будто она тут главная по всему санаторию «Берёзки».
— Простите?
— Я говорю, — женщина не снизила голос ни на тон, — вы третий день за моим Колей глазами водите. Думаете, я не вижу?
За столиком напротив, уткнувшись в тарелку с кашей, краснел худощавый мужчина примерно того же возраста. Шея у него стала цвета варёной свёклы.
— Лариса, ну зачем ты... — пробормотал он.
— Помолчи! — Женщина ткнула в него ложкой. — Сам помолчи. Я всё вижу, я всё замечаю.
Валентина поставила стакан. Спокойно, аккуратно. Потом посмотрела на эту Ларису — прямо, без суеты.
— Я приехала лечить спину, — сказала она. — Если хотите, могу показать путёвку.
— Все вы так говорите!
— Лариса! — мужчина наконец поднял глаза, и в них было что-то похожее на отчаяние.
Валентина взяла поднос и пересела к окну. Есть расхотелось, но она заставила себя доесть гречку. Двадцать один день в санатории. Первый раз за восемь лет одна, без дочери, без зятя, без внуков, которые носятся по квартире как угорелые. Путёвку дали на работе — прощальный подарок перед пенсией. Она и ехать не хотела, потом решила: почему нет? Спина болит, ноги болят, а так хоть процедуры.
И вот — на тебе. С первого же завтрака.
После столовой она пошла на электрофорез. В коридоре её догнали шаги.
— Подождите, пожалуйста.
Тот самый мужчина. Коля. Вблизи — лет шестьдесят пять, лицо усталое, очки в тонкой оправе. На щеке след от подушки — видно, плохо спал.
— Вы уж извините её, — сказал он, и голос у него был тихий, с такой знакомой интонацией людей, которые давно привыкли извиняться за других. — Она у меня... нервная.
— Я поняла, — кивнула Валентина.
— Меня зовут Николай Петрович. Николай.
— Валентина Степановна.
Они помолчали. По коридору прошла медсестра с каталкой.
— Вы на какие процедуры? — спросил он.
— Электрофорез, ванны, массаж.
— И я на ванны. — Он чуть улыбнулся, и улыбка у него была хорошая, немного виноватая. — Сердце.
— А спина, — сказала Валентина. — Два сапога пара.
Он засмеялся — коротко, удивлённо, словно сам не ожидал от себя.
— Лариса... она не со мной приехала, — сказал вдруг. — Она сама по себе. Мы просто за одним столом сидим — как распределили с первого дня, так и... А она решила, что мы вместе. Я не знаю как объяснить.
Валентина посмотрела на него.
— Не надо объяснять, — сказала она. — Это ваше дело.
И пошла на процедуры.
Но за ужином она поймала его взгляд. Он сидел за тем же столиком с Ларисой, которая что-то ему говорила не переставая, накладывала ему салат, который он не просил, и следила, чтоб съел. А он смотрел в окно — туда, где за соснами уже темнело небо.
На следующий день после обеда Валентина сидела на лавочке у пруда. Взяла с собой книгу — детектив, который дочь сунула в сумку в последний момент, — но не читала. Просто смотрела на воду.
Санаторий жил своей ленивой жизнью. Где-то за кустами стучали в домино. По дорожке шаркала пара старичков в одинаковых вязаных жилетках. Пахло соснами и немного хлоркой от бассейна.
— Здесь свободно?
Николай. Без Ларисы.
— Садитесь.
Он сел. Достал из кармана семечки в бумажном кулёчке — самые обычные, жареные — и молча протянул ей.
Она взяла горсть. Это было как-то правильно — без лишних слов.
— Она на грязи, — сказал он через минуту. — Час лежит, потом ещё сорок минут отдыхает. Я посчитал — у меня есть два часа.
— Два часа свободы, — усмехнулась Валентина.
— Что-то вроде того.
Они лускали семечки. Утка на пруду деловито переворачивалась хвостом кверху.
— Давно женаты? — спросила Валентина и тут же пожалела — не её дело.
— Мы не женаты, — сказал он спокойно. — Мы соседи. Двадцать лет дверь в дверь. Она овдовела три года назад, стала заходить — то суп принесёт, то пуговицу пришьёт. Я один, неудобно отказывать. А потом она уже как-то сама решила всё.
Валентина посмотрела на него.
— И вы не возражали?
Он помолчал.
— Я не умею скандалить, — сказал наконец. — Никогда не умел. Жена говорила — это твой главный недостаток.
— Умная была женщина.
— Очень, — согласился он тихо.
Утка вынырнула, встряхнулась и поплыла прочь с таким достоинством, будто подслушала и решила уйти из вежливости.
— А вы? — спросил Николай.
— Вдова. Шесть лет.
— Тяжело?
— Первые два года — да. Потом привыкла. — Она пересыпала семечки с ладони на ладонь. — Знаете, что самое странное? Привыкаешь к тишине. Потом даже начинаешь её любить.
Он кивнул — медленно, как человек, который понимает не умом, а как-то иначе.
На четвёртый день Лариса пересела за их столик.
Просто взяла поднос и села — как будто так и надо. Валентина не успела ничего сказать, Николай уткнулся в компот.
— Значит, познакомились уже, — произнесла Лариса с такой интонацией, будто застала их за чем-то непристойным. — Хорошо. Я тоже люблю новые знакомства.
Она переложила Николаю котлету со своей тарелки.
— Тебе надо есть. Ты плохо выглядишь.
— Я нормально выгляжу, Лариса.
— Я лучше знаю.
Валентина ела молча. Потом Лариса повернулась к ней:
— Вы замужем?
— Нет.
— Дети есть?
— Дочь.
— А живёте одна?
— Одна.
— Вот видите, — сказала Лариса, словно это что-то доказывало. — Я так и подумала.
После завтрака Валентина шла на массаж, и Николай её догнал у лестницы.
— Она не злая, — сказал он быстро. — Просто боится.
— Я понимаю.
— Вы не злитесь?
— Нет, — сказала Валентина честно. — Мне её жалко.
Он остановился. Посмотрел на неё с каким-то новым выражением.
— Вы странная, — сказал он. — В хорошем смысле.
— Это мне уже говорили.
Вечером в холле показывали кино — старое, советское, про любовь и войну. Народ собрался, притащили стулья. Лариса заняла место рядом с Николаем и всё время что-то шептала ему на ухо. Он кивал, не глядя на экран.
Валентина сидела через два ряда. В какой-то момент — когда на экране героиня ждала на перроне и поезд уходил в темноту — она почувствовала взгляд. Обернулась. Николай смотрел не на экран. На неё.
Лариса заметила. Схватила его за руку.
— Коля. Тебе плохо?
— Нормально, — сказал он. — Всё нормально.
На следующее утро у Валентины не было процедур до одиннадцати. Она вышла в парк рано, когда туман ещё лежал между соснами и роса не высохла. Никого не было — только птицы и дальний звук газонокосилки.
Николай сидел на их лавочке у пруда. Один. Без семечек, без книги — просто сидел и смотрел на воду.
— Не спится? — спросила она.
— Ага, — сказал он. — Лариса храпит за стенкой. Слышно через всю секцию.
Валентина засмеялась — по-настоящему, неожиданно для себя.
— Вы красиво смеётесь, — сказал Николай. — Вы вообще...
Он не договорил. Отвернулся к пруду. Уши стали красными, совсем как в первое утро.
— Вы вообще — что? — спросила она.
— Ничего, — сказал он. — Не важно.
Но было важно. Это они оба понимали.
На десятый день Лариса постучала в дверь к Валентине.
Та открыла — в халате, с полотенцем на голове. Лариса стояла в коридоре, прямая, с поджатыми губами, в руках — стакан с чаем, который она явно принесла не для угощения, а для весомости.
— Поговорить надо, — сказала она.
Валентина посторонилась. Лариса вошла, огляделась — быстро, цепко, как хозяйка, которая проверяет, всё ли на месте, — и села на краешек стула.
— Вы ему нравитесь, — сказала она без предисловий. — Я вижу. Я не слепая.
Валентина села на кровать. Сняла полотенце с головы.
— И что?
— И то. — Лариса поставила стакан на тумбочку. — Он хороший человек. Мягкий. Таких обижать легко.
— Я не собираюсь его обижать.
— Все так говорят. — Лариса посмотрела на неё в упор. — Вы понимаете, что через десять дней мы все разъедемся? Он в Саратов, вы — куда вы там?
— В Рязань.
— Вот. И что будет? Телефонные разговоры? Письма? — Она усмехнулась, но как-то невесело. — Он будет ждать, переживать, а потом — ничего. Я таких историй знаю десятки.
Валентина молчала.
— А я рядом, — продолжала Лариса, и голос у неё стал другим — без напора, просто тихо. — Двадцать лет рядом. Я знаю, что он любит гречку без масла. Что у него по ночам иногда давление скачет. Что он боится быть один — просто никому не скажет.
— Он вам об этом говорил?
— Не говорил. Я сама знаю.
В коридоре прошли чьи-то шаги, стихли. За окном качались сосны.
— Лариса, — сказала наконец Валентина. — Вы его любите?
Та дёрнулась, будто вопрос был неприличным.
— Я о нём забочусь.
— Это не ответ.
Лариса взяла стакан, поставила обратно. Пальцы у неё были крупные, с коротко стриженными ногтями — руки человека, который всю жизнь что-то делал, тащил, держал.
— Люблю, — сказала она наконец. Будто призналась в чём-то постыдном. — Только он не знает.
— А вы ему говорили?
— Как это — говорила? — Она посмотрела на Валентину с искренним непониманием. — Кто так делает?
— Люди, — сказала Валентина.
Лариса встала. Одёрнула кофту.
— Вы, значит, из таких, кто говорит. — Не с осуждением — просто констатировала факт. — Ну и говорите. Только потом не удивляйтесь.
Она ушла. Валентина долго сидела, глядя на закрытую дверь.
Вечером Николай ждал её у пруда. Уже темнело, фонари отражались в воде жёлтыми пятнами.
— Лариса к вам приходила, — сказал он. Не спросил — знал.
— Приходила.
— Что говорила?
Валентина помолчала. Потом:
— Что любит вас. Что вы не знаете.
Николай долго смотрел на воду. Лягушка где-то в камышах подала голос и замолчала.
— Знаю, — сказал он тихо.
— Знаете?
— Давно знаю. — Он потёр переносицу под очками. — Просто... не знаю, что с этим делать. Мне с ней спокойно. Но не так, как должно быть.
— А как должно быть?
Он обернулся к ней. Фонарный свет падал сбоку, и видно было, что он не спал нормально уже несколько дней — тени под глазами, морщина между бровями.
— Вот так, — сказал он. — Как сейчас. Когда сидишь рядом и не надо ничего объяснять.
Валентина не ответила. Но и не отодвинулась.
— Через десять дней мы уедем, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Саратов и Рязань — это четыре часа на поезде.
Он повернулся к ней медленно. Посмотрел внимательно, словно проверял — правильно ли слышит.
— Четыре с половиной, — сказал он. — Я смотрел.
Последний день в санатории выдался серым, с мелким дождём. Народ толпился у стойки администратора, сдавал ключи, перекладывал вещи по сумкам.
Лариса уезжала первым автобусом. Валентина видела из окна, как она стоит у входа с большим клетчатым баулом — прямая, причёсанная, в плаще с поясом. Николай нёс её сумку. Они о чём-то говорили. Лариса не смотрела на него — смотрела на дорогу, куда должен был прийти автобус.
Потом он сказал что-то. Она наконец обернулась.
Валентина не слышала слов. Но видела, как Лариса долго молчала. Как переложила сумку из одной руки в другую. Как сказала что-то короткое — одно слово, может два. И отвернулась обратно к дороге.
Автобус пришёл. Она уехала, не оглянувшись.
Николай стоял на мокром крыльце, смотрел вслед. Потом достал из кармана кулёчек с семечками — всё те же, жареные — и начал их лускать прямо под дождём.
Валентина вышла к нему.
— Что вы ей сказали?
— Правду, — ответил он просто.
— Больно ей?
— Да. — Он протянул ей кулёчек. — Но так честнее.
Она взяла горсть. Встала рядом. Дождь был тёплый, почти летний — такой, от которого не хочется прятаться.
— Она найдёт кого-нибудь? — спросила Валентина.
— Найдёт. Она сильная. Просто не знает об этом.
Подошёл её автобус — через час. Они стояли, лускали семечки под дождём, и говорить особо было не о чем, и не надо было.
Потом он сказал:
— Я позвоню, когда доеду.
— Звоните.
— И потом тоже позвоню.
— Знаю, — сказала она.
Автобус загудел. Она подхватила сумку. Он придержал дверь.
— Валентина Степановна.
Она обернулась.
— Четыре с половиной часа — это не далеко, — сказал он. — Я проверил ещё раз.
Она ничего не ответила. Просто посмотрела на него — так, как смотрят на что-то, что уже точно не потеряется.
И вошла в автобус.
За окном он стоял на крыльце с пустым кулёчком, под мелким тёплым дождём. Не махал рукой — просто стоял и смотрел. Это было лучше, чем если бы махал.
Автобус тронулся. Сосны поплыли мимо — мокрые, тёмно-зелёные, пахнущие смолой и началом чего-то нового.