(Рассказ страхового агента)
Дело было до перестройки, в эпоху застоя, когда Госстрах, как говорили в народе, жил на широкую ногу. В одном из городских кафе дым стоял коромыслом — гуляли страховые агенты с начальством. Ныне такое мероприятие назвали бы корпоративом.
Звучали тосты, начальство раздавало премии наличными в плотных конвертах. Народ веселился от души: бухгалтерия отрывалась в танцах по полной, только шубы заворачивались, как говорят. Дамы, забыв о приличиях, задирали юбки выше головы, а ногами выделывали такие кульбиты, что любая Волочкова обзавидовалась бы.
Одна из сотрудниц, особо приближенная к руководству, повесила свою сумочку на спинку стула. Кончик конверта с премией неосмотрительно выглядывал наружу, так и просясь, чтобы его умыкнули. Сама же дама упорхнула в круг танцующих.
За соседним столиком сидела агент Галина Ивановна. Небольшого роста, с неизменной завивкой на темных волосах, длинным лицом, которое трудно было назвать красивым, и задорно торчащим курносым носом, неизменно привлекавшим мужчин. Она зорко следила за происходящим. Никем не замеченная, Галина поднялась, вихляющей походкой прошла мимо сумочки, качающейся на длинном ремешке, и незаметно прихватила конверт. Движение было настолько молниеносным, что никто из подвыпивших коллег ничего не заметил.
Конверт бесследно исчез в недрах лифчика Галины Ивановны. Не снижая скорости хорошего спринтера, она направилась к выходу.
В этот момент по залу поплыл соблазнительный запах жаркого — официанты разносили горячее в горшочках. Все поспешили занять свои места, готовясь выпить «под горячее», как водится на Руси. А Галина прошла в раздевалку, отыскала среди вороха шуб свое пальто, отделанное норкой, прихватила заодно чей-то пакет с босоножками (чтобы не вызывать подозрений у гардеробщицы) и выскользнула на морозный воздух.
Зима в том году выдалась снежная. Воровка резво побежала домой по дорожке, петляющей между пятиэтажками. Высокие сугробы, словно лабиринт, скрывали ее от случайных глаз. Грела мысль о конверте, надежно спрятанном за пазухой.
Деньги Галя любила страстно. В районе знали: если мужик шел с завода с зарплатой, он частенько сворачивал к ней. Выходил же от нее через сутки-двое с пустыми карманами и мутным взглядом. Напрасно жены ждали их к ужину с получкой. Галя же не считала себя виноватой — нечего деньги мимо её дома проносить.
В народе говорят: на укравшем — один грех, а на обокраденном — сорок, ибо всех подозревает.
На другой день в конторе стоял шум до потолка. Все искали вора, подозревая друг друга. Начальница, недавно перешедшая в Госстрах из местного драматического театра (какую именно должность она там занимала, никто толком не знал), на общем собрании принялась обвинять всех огульно. Опыта руководства у нее было маловато, а темперамента хоть отбавляй. Она визжала, словно хороший поросенок, слюна летела в разные стороны, а покрасневшее лицо обрамляли выбившиеся из прически волосы соломенного цвета.
Из рядов агентов послышались недовольные возгласы:
— Конкретнее нельзя? Зачем всех под одну гребенку?
Но начальница не унималась. Однако вора так и не нашли.
Галина ликовала в душе. Уверовав в свою безнаказанность, она продолжила прибирать к рукам то, что плохо лежало. Вскоре у главного бухгалтера пропали деньги из сумки, которую та по странной привычке повесила на спинку стула в собственном кабинете. «Ну почему же так любят вешать сумки с деньгами на стул? — размышляла про себя Галина. — Ведь можно и за пазуху положить, надежнее будет».
Надо сказать, что в Госстрахе между «конторскими» работниками и агентами существовала негласная, но жесткая иерархия. Контора считалась «белой костью», а агенты, которые, по сути, приносили в ведомство весь доход, были всего лишь рабочими лошадями. Это неравенство особенно ярко проявилось позже, когда до агентов дошли слухи, что сотрудники конторы получили тогда крупные беспроцентные ссуды. От агентов это держалось в строжайшей тайне. Простые смертные узнали об этом лишь много лет спустя, уже в перестройку.
Пока одни (те самые работники конторы) обзаводились новыми шубами, и не по одной, другие — те, кто кормил всю контору, — порой досаливали хлеб горькой слезой. Но Галину Ивановну судьба, казалось, хранила. Ее маленькое дело жило и процветало. Она не вступала в колхозные разбирательства о справедливости, предпочитая забирать свое «честно нажитое» у тех, кто зевает по сторонам.
Прошли годы. Грянула перестройка, потом лихие девяностые. Госстрах канул в Лету, его сотрудники разбрелись кто куда. Галина Ивановна, прихватив свои сбережения (которые, в отличие от многих, она хранила не в сберкассе, а в надежном месте — там же, где когда-то прятала чужие конверты), открыла небольшой прилавок, взяв в аренду место в магазине. Поговаривали, что ее коммерческая жилка, проснувшаяся еще в те времена, когда она «собирала» чужие премии, помогла ей пережить лихие времена лучше многих бывших коллег.
А та самая начальница из драмтеатра, лишившись кресла и бесплатных ссуд, донашивала старые шубы и часто вспоминала тот самый корпоратив, недоумевая, куда же могли деться деньги. Так и осталось это происшествие для нее одной из сорока загадок, а для Галины — одним единственным, но вполне себе оправданным, как она считала, грехом.