Аромат овощного рагу растекался по кухне, смешиваясь с запахом свежего хлеба. Полина стояла у плиты, механически помешивая содержимое кастрюли. Мысли её блуждали где-то далеко, пока из гостиной не донесся раскатистый, знакомый до боли смех. Семён завёл свою шарманку. Гости — его брат Артём с женой Викой и их вечно восхищённая подруга Лариса — дружно откликались на каждую его реплику. Стены в этой квартире были тонкими, и Полина слышала всё так отчётливо, будто находилась в одной комнате.
— А вот ещё один свежак! — голос Семёна звенел, выдавая его любимое состояние — предвкушение успеха. — Приходит тёща к зятю и заявляет: «Я буду жить у вас». А зять ей такой: «Хорошо. Но предупреждаю, у нас тут как в армии. Подъём в шесть утра, зарядка, холодный душ…»
Полина замерла с ложкой в руке, чувствуя, как в груди что-то холодно сжимается. Она знала, что будет дальше.
— Тёща подумала и говорит: «Ладно, тогда буду жить у дочки». А зять невозмутимо: «А дочка со мной в армии служит».
В гостиной грянул хохот. Артём, захлебнувшись вином, закашлялся. Вика звонко хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Лариса, не скрывая восторга, захлопала в ладоши.
— Семён, ты просто гений! — пронесся её восторженный возглас. — Где ты такие перлы находишь?
— Талант, милые, чистый талант, — самодовольно ответил Семён. И тут же, повысив голос, крикнул на кухню: — Полинка! Бросай свои котлы, иди к нам! Прослушаешь курс молодого юмориста!
Полина медленно выключила конфорку. На её лице не было ни тени улыбки. Она вытерла руки о фартук и, сделав глубокий вдох, направилась в гостиную. Воздух там был густой от смеха, табачного дыма и дорогого парфюма Ларисы. На низком журнальном столике красовались полупустые бутылки, бокалы с рубиновым вином, изящные тарелочки с нарезкой. А в центре, в своём кожаном кресле, восседал Семён, жестикулируя, как заправский конферансье.
— А вот и наша хозяюшка, кормилица наша! — провозгласил он, широко улыбаясь. — Садись, дорогая, место для тебя специально сохранено. Я как раз собирался рассказать одну историю про твоего батюшку. Классику, так сказать.
Полина молча опустилась на край дивана рядом с Викой. Та одобрительно кивнула ей, в её глазах читалось ожидание продолжения. Полина сжала пальцы. Она уже знала, что последует.
— Значит, так, — начал Семён, вставая и изображая немого старичка, сгорбившись и шаркая ногами. — Идёт мой тесть в магазин. Подходит к прилавку с колбасой. И стоит. Минут двадцать, не меньше! Изучает каждую палку, будто это не сервелат, а древнерусская берестяная грамота. Продавщица уже извелась вся: «Мужчина, вы определились?» А он ей так, серьёзно, через очки смотрит: «Знаете, я ищу колбасу, в которой есть мясо». Ну, продавщица ему без паузы: «Мужчина, вы не в том магазине. Вам прямиком в музей естествознания. Там мамонта недавно откопали, может, из него что получится».
Комната снова наполнилась смехом. Полина натянула уголки губ в подобие улыбки. Её отец действительно всегда внимательно выбирал продукты, читал состав мелким шрифтом. После того инфаркта врачи строго-настрого велели ему следить за питанием. Это было вопросом жизни, а не поводом для анекдота.
— О, а помните, как тесть мой пытался мне помочь с ремонтом? — продолжал Семён, уже войдя в раж. — Дал я ему молоток, попросил один гвоздик забить. Он так целился, целился… Минут пятнадцать! Потом как хрясь! Прямо по большому пальцу. И заорал так, будто его режут! Соседи потом спрашивали: «Семён, у вас что, свинью дома забивали?»
— Хватит.
Слово вырвалось тихо, но чётко, перерезая смех.
Семён обернулся к ней, брови удивлённо поползли вверх.
— Что, милая? Не расслышал.
— Ничего, — сказала Полина, глядя прямо на него. В её глазах не было ни просьбы, ни слёз. Только усталая холодность. — Продолжай. Весели свою публику.
Лариса неловко кашлянула в кулак. Вика внезапно увлеклась изучением рисунка на своём бокале.
— Может, сменим тему? — робко предложила Вика, бросив быстрый взгляд на Полину. — Полина, у тебя там рагу… Пахнет восхитительно. Пойдём, может, накроем?
— Да ладно вам, что вы как маленькие! — отмахнулся Семён, но в его голосе впервые за вечер прозвучала лёгкая неуверенность. — Полинка не обижается. Правда, дорогая? Она же знает, что это всё — любя. Между своими. Ну, вот если бы она про мою мать так шутила — другое дело, да? — Он громко рассмеялся, довольный своей логикой.
Полина поднялась. Её движения были плавными, почти неестественно спокойными.
— Пойду накрывать на стол, — произнесла она ровным голосом и вышла из комнаты, оставив за собой неловкую, затянувшуюся паузу.
---
Прошла неделя. И снова застолье. На этот раз повод был торжественным — день рождения Нины Петровны, свекрови Полины. За столом в тесном семейном кругу, кроме родителей Семёна, сидели его двоюродная сестра Алёна с мужем Мишей. Полина весь день провела на кухне, создавая праздничный ужин: холодец, фаршированная рыба, салаты с майонезными розочками — всё, что любила Нина Петровна.
И как только были сделаны первые два тоста, Семён, сияющий, хлопнул в ладоши, призывая к тишине.
— А теперь, как полагается, порция фирменного юмора от вашего покорного слуги! Знаете, чем отличается тёща от крокодила?
— Семён, может, не надо? — тихо, но настойчиво попыталась остановить его Алёна, бросив быстрый взгляд на Полину.
— Да ладно тебе, расслабься! — Он не обратил внимания. — Так вот! Крокодил, он зелёный снаружи и злой внутри. А тёща… — он сделал драматическую паузу, — она злая и снаружи, и внутри!
Виктор Степанович, отец Семёна, фыркнул в седые усы. Нина Петровна покачала головой, делая вид, что осуждает, но на губах у неё играла снисходительная улыбка.
— А вот ещё! — не унимался Семён. — Едет мой тесть на дачу. Останавливается у магазина, говорит: «За хлебушком на минуточку». Исчезает. Час его нет. Выходит, наконец, с одним батоном. Я спрашиваю: «Пап, ты где был? Пшеницу молотил?» А он мне: «Выбирал самый свежий». Я взял посмотреть — а он взял вчерашний, со скидкой в три рубля!
Полина сидела неподвижно. Она смотрела на свечу, горящую в центре стола, и чувствовала, как холодная тяжесть наполняет её изнутри. Её родители, скромные преподаватели, всю жизнь считали копейки, растили её, отказывая себе, а теперь их бережливость, их маленькие привычки служили мишенью для дешёвых острот.
И вдруг она подняла глаза. Взгляд её был спокоен, почти прозрачен.
— Кстати, мам, — неожиданно и мягко обратилась она к Нине Петровне. Все, даже Семён, повернулись к ней. Семён улыбался, предвкушая, что жена наконец-то входит в игру. — Я тут вспомнила одну забавную историю. Помните, как вы в прошлом году ездили в тот санаторий, «Берёзки»?
Нина Петровна насторожилась, но кивнула.
— И там, на вечерних танцах, вы познакомились с тем инструктором по йоге? Таким спортивным, симпатичным… Он же, кажется, на двадцать лет моложе вас был? Вы потом ещё две недели всем вздыхали: «Ах, какой галантный мужчина, каких сейчас не делают…»
В столовой повисла тишина. Нина Петровна медленно побагровела. Виктор Степанович перестал жевать и уставился на жену.
— И как вы ему, помнится, свой номер телефона на бумажной салфетке написали, а он, такой вежливый, отказался, сославшись на невероятную занятость? — Полина говорила невозмутимо, чуть склонив голову набок, будто вспоминая милую деталь. — Семён мне тогда рассказывал, мы так смеялись…
— ПОЛИНА! — Семён вскочил, стул с грохотом упал назад. Лицо его исказила гримаса ярости. — Ты что себе позволяешь?! Это день рождения моей мамы!
— А что? — Полина подняла на него широкий, невинный взгляд. — Я просто пошутила. Разве не смешно? Ты же сам всегда говоришь, что юмор — это святое. Это же просто шутка, Сёма.
— Это ДРУГОЕ! — выкрикнул он. — Ты оскорбляешь мою мать! В её день рождения!
— А мои родители, — голос Полины вдруг потерял притворную мягкость, став низким и тихим, — разве они не заслуживают уважения? Ты каждое застолье превращаешь их в посмешище. А я должна молчать и улыбаться. Почему?
— Твои родители… — Семён попытался найти опору, но почва уходила из-под ног. — Это совсем другое дело!
— Чем же? — Полина не отводила глаз.
Семён запнулся. Его рот открывался и закрывался, но не издавал ни звука.
В этот момент Нина Петровна поднялась. Стояла, держась за край стола, её пальцы побелели.
— Виктор, — прошипела она. — Мы уходим. Немедленно.
Глухой звук захлопнувшейся входной двери прозвучал как точка. Автомобили родителей Семёна, фыркнув, отъехали от подъезда. В квартире воцарилась тишина.
Семён метался по гостиной, будто раненый зверь.
— Ты специально! — вырвалось у него. — Специально это задумала! Унизить мою мать! Перед всеми!
Полина не отвечала. Она спокойно, с каменным лицом, собирала со стола. Звенели тарелки, стучали приборы.
— Я просто пошутила, — наконец сказала она, не оборачиваясь. — Точно так же, как ты шутишь про моих родителей последние пять лет. Каждый праздник. Каждую встречу.
— Это не одно и то же! — заорал он, подходя так близко, что она почувствовала его горячее дыхание. — Мои шутки — безобидные! Весёлые! А ты? Ты ударила ниже пояса!
Она медленно повернулась к нему. В её глазах не было страха. Только усталая, ледяная ясность.
— Какую черту, Семён? Ту, которую ты сам для всех нарисовал? Где у тебя в правилах написано, что издеваться можно только над моей семьёй?
— Я не издеваюсь! — он развёл руками. — Я развлекаю людей! Все смеются!
— Все, кроме меня, — тихо отрезала Полина. — Ты хоть раз задумывался, каково мне сидеть и слушать, как ты выставляешь моего отца старым маразматиком, а маму — жадной истеричкой?
— Да ладно тебе, Полин… — Семён попытался сбросить обороты, голос его стал сиплым. — Ты же прекрасно знаешь, я не со зла. У меня просто такое чувство юмора.
— Чувство юмора? — Полина рассмеялась сухим, безрадостным смехом. — Ты не юморист, Семён. Ты садист. Ты кайфуешь, когда унижаешь других. Тебя возбуждает эта крошечная власть.
Он остолбенел.
— Как ты… смеешь?
— А что, правда глаза колет? — голос Полины набрал силу. — Ты упиваешься этим. Тебе нравится видеть, как я бледнею, как сжимаю кулаки под столом, пока ты поливаешь помоями самых дорогих мне людей. Ты это видишь. И ты продолжаешь.
— Если тебе что-то не нравилось, надо было сказать! — парировал он.
— Я ГОВОРИЛА! — крикнула она так, что он вздрогнул. — Сотни раз! «Не надо, Семён», «Хватит», «Мне неприятно». А ты отмахивался. «Не бери в голову», «Ты слишком серьёзная», «Научись смеяться над собой». Над собой? Или над своими униженными родителями?
Семён схватил со стола забытую бутылку с водой, отпил большими глотками.
— Знаешь что? — прохрипел он. — Ты просто завидуешь. Что я — душа компании. Что меня любят. А твоё унылое присутствие терпят из вежливости.
— Тебя не любят, Семён, — сказала Полина с леденящим спокойствием. — Над тобой смеются. Из вежливости. Или от неловкости. Ты думаешь, твой брат Артём искренне ржёт над твоими анекдотами про тёщ? Он просто не хочет ссориться. Он тебя жалеет.
— Заткнись!
— Нет. Я пять лет молчала. Теперь ты послушаешь. — Она сделала шаг к нему. — Знаешь, почему твои друзья из университета перестали к нам ходить? Вспомни Павла. Ты целый вечер острил про лишний вес его жены. «Диван, на котором можно разместить троих». Она ушла, не дождавшись десерта. А Олеся? Ты месяц не давал ей проходу, передразнивая её украинский акцент. Она потом в нашем туалете ревела, а ты говорил, что у неё нет чувства юмора.
— Это всё выдумки! — Семён почувствовал, как почва уходит из-под ног.
— Выдумки? — Полина продолжала. — А корпоратив в прошлом году? Молодой стажёр Володя, который немного заикался. Твои шутки про то, что он «слово на вес золота берёт». Ты довёл парня до слёз. Все видели. Все молчали. Как всегда.
Семён стоял, сжав кулаки.
— Но знаешь, что самое мерзкое? — Полина подошла так близко, что могла разглядеть каждую пору на его покрасневшем лице. — Когда кто-то осмеливается пошутить про тебя, ты взрываешься. Вспомни, как твой друг Денис ляпнул про твою намечающуюся лысину? Ты потом месяц с ним не разговаривал. Потому что это «низко». А твои шутки — святы.
— Я требую, — Семён выдавил из себя, стараясь вернуть контроль, — чтобы ты позвонила моей матери и извинилась. Сейчас же.
— Нет.
— Что значит «нет»?!
— Я рассказала историю, которую ты сам мне, смеясь, поведал, — холодно парировала Полина. — Если она оскорбительная — твои претензии не ко мне, а к себе. Ты её сочинил.
— Я рассказал её тебе по секрету! Как жене!
— А истории про то, как мой отец перепутал соль с сахаром в пироге, или как моя мама случайно покрасила волосы не в тот оттенок… Я тоже рассказывала тебе по секрету. Как мужу. Доверяла. А ты превратил их в цирковые номера для развлечения толпы. Где твой секрет теперь?
Семён схватился за голову.
— Господи, Полина, ну что ты сравниваешь? Твои родители… они же простые люди. И мне привыкать к…
— К чему? — она опасно прищурилась. — Договаривай.
— Ну, они… они не так болезненно ко всему относятся! Не так чувствительны!
— А, — кивнула Полина, и в этом кивке была смертельная усталость. — То есть, раз мой отец — преподаватель литературы, а не успешный бизнесмен, как твой папа, его можно унижать? Раз моя мама — медсестра, а не главный бухгалтер, как твоя мама, над ней можно издеваться? Так?
— Я не это имел в виду!
— А что же? — её голос вновь стал тихим и страшным. — Объясни мне. Почему твоя мать — священная корова, а мои родители — мишень для твоих дешёвых шуточек?
Он открыл рот, но звука не последовало.
— Потому что… — наконец выдавила Полина за него. — Потому что ты их презираешь. С самого начала. Они для тебя «простые». «Не нашего круга». Помнишь, как ты сказал своему приятелю Сашке на его свадьбе, хлопая меня по плечу: «Женился вопреки, брат. Вопреки происхождению, но зато душа у неё…»? Я стояла в двух шагах. Я всё слышала.
— Я был пьян! — выкрикнул он.
— Пьяный человек говорит то, о чём трезвый молчит, — безжалостно констатировала она.
Семён попытался изменить тактику. Он протянул руку, пытаясь взять её ладонь.
— Полин… Давай успокоимся, ладно? Мы оба наговорили лишнего. Давай начнём с чистого листа.
Она отдёрнула руку, будто от прикосновения к раскалённому металлу.
— Я не сказала ничего лишнего. Я сказала правду. Ту, которую носила в себе пять лет.
— Хорошо! — сдался он, отступая. — Я понял! Я больше не буду. Шутить про твоих родителей. Обещаю.
Полина посмотрела на него и вдруг горько рассмеялась.
— Не будешь? А про коллег будешь? Про официанток в кафе? Про любого, кто покажется тебе слабее? Ты же не можешь без этого, Семён. Унижение других — твой кислород.
— Это неправда!
— Правда? — её взгляд стал пронзительным. — Вчера мы ужинали в ресторане. Официантка, девчонка лет двадцати, перепутала заказ. И ты устроил ей десятиминутный разнос. Не просто сделал замечание — ты острил. Про её ум, про память, про профпригодность. Ты кайфовал, видя, как у неё дрожат руки. «Она должна качественно выполнять свою работу!» — кричал ты потом мне. А ты, Семён? Ты должен вести себя как человек.
Он побагровел.
— Да кто ты такая вообще, чтобы меня учить?! — заревел он, и его голос сорвался на визг. — Серая, унылая мышь, которую я из жалости вытащил из провинциальной дыры! Осветил тебе жизнь! А ты…
Слова повисли в воздухе.
Полина замерла. Она не ахнула, не всплеснула руками. Она просто смотрела на него. И в её глазах мелькнуло что-то окончательное. Не гнев, не обида — понимание.
— Вот оно, — тихо, почти шёпотом, сказала она. — Наконец-то. Правда-матка. Спасибо, что озвучил. Я всегда догадывалась.
— Полина, я не хотел… — Семён опомнился. Он протянул к ней руки. — Я сорвался! Это не я!
— Убирайся, — перебила она. Тихо. Спокойно.
— Что?
— Убирайся из моей квартиры. Сейчас же.
— Это и моя квартира тоже!
— Нет, Семён. Это квартира моей покойной бабушки. Которую она завещала мне. Ты здесь только прописан. И завтра я начну оформлять выписку. А теперь — выметайся.
Она повернулась и пошла к телефону. Её шаги были твёрдыми.
— Завтра утром, — сказала она, уже набирая номер, — я подаю на развод.
— Ты с ума сошла?! — Семён стоял на пороге спальни, белый от неверия. — Из-за какой-то шутки про мою мать ты хочешь разрушить семью?
— Не из-за шутки, — Полина не обернулась. Она открыла шкаф и вытащила его дорогой чемодан, бросив его с глухим стуком на кровать. — Из-за пяти лет. Пяти лет унижений, презрения и хамства, которое ты называл чувством юмора.
Она стала складывать его вещи. Методично, не глядя на лейблы.
— Да я же… Полин, родная, ну давай поговорим спокойно! — Он метался вокруг неё, пытаясь выхватить из её рук брюки. — Я всё понял! Я извинюсь перед твоими родителями! Перед всеми!
— Поздно, — одиноко прозвучало слово в тишине комнаты.
Она прошла мимо него к окну, распахнула его настежь. Прохладный вечерний воздух ворвался внутрь, развевая шторы. Полина взяла стопку аккуратно сложенных рубашек и, не колеблясь ни секунды, швырнула её в чёрный провал ночи.
— Ты что делаешь?! — Семён ахнул.
— Помогаю тебе собраться побыстрее, — спокойно ответила Полина. — Ты же всегда ценил скорость.
— Это же третий этаж! Мои вещи!
— А мои чувства, мои родные, моё достоинство тебя пять лет не волновали, — парировала она, отправляя за борт носки, галстуки, пачку нового белья. Внизу уже слышались удивлённые возгласы.
Семён попытался рвануться к ней, схватить за плечи, но Полина ловко вывернулась и швырнула ему в лицо тяжёлую декоративную подушку.
— Не прикасайся ко мне. Никогда.
Он, отшатнувшись, высунулся в окно.
— Не трогайте! Это моё! Я сейчас спущусь!
— Да лети ты к чёрту вместе со своим гардеробом! — крикнула Полина ему в спину и запустила вниз его кроссовки.
— Полина, давай поговорим! Я ПОНЯЛ! — Его голос сорвался на визгливую мольбу. — Я был неправ! Я изменюсь!
— Слышала я эти песни, — холодно бросила она. — Пошёл вон.
Её взгляд упал на его ноутбук, стоящий на столе. Дорогой, мощный, его рабочий инструмент. Она схватила его.
Семён взвыл.
— Только не ноут! Полина, нет! Там вся моя работа!
Она посмотрела на него. На его перекошенное ужасом лицо. И медленно поставила ноутбук обратно на стол.
— Не бойся, — тихо сказала она. — Я не такая, как ты. Я не уничтожаю то, что важно для другого человека. Заберёшь его завтра. Вместе с документами. Через консьержа.
— Полин, ну давай обсудим… как взрослые люди…
— Обсуждать нечего. Вон отсюда. Прямо сейчас.
Он стоял, бессмысленно моргая.
— Что значит… «разводимся»? Я ведь уже извинился… — прошептал он по-детски.
И Полина рассмеялась. Искренне. Громко. До слёз.
Семён смотрел на неё с испугом. Он никогда не видел её такой. Живой. Настоящей.
— Глупый анекдот… — сквозь смех выдохнула она, вытирая ладонью слёзы. — Ты правда до сих пор не понимаешь? Дело не в анекдоте. Дело в том, что ты — эгоистичный, жестокий человек. И ты получаешь кайф, когда другим больно. Это твоё главное развлечение.
— Я просто… у меня просто такое чувство юмора! — пробормотал он.
— Нет, — резко оборвала она. — Садизм — это не чувство юмора. Это диагноз. И я не собираюсь больше быть твоей санитаркой.
Она прошла мимо него, прошла через всю квартиру и распахнула входную дверь. В подъезде пахло сыростью и свободой.
— Уходи. И не возвращайся.
— Ты об этом пожалеешь! — выкрикнул он, хватая со стола ноутбук. — Без меня ты — никто! Ноль! Вернёшься в свою провинциальную дыру к своим простым родителям!
— Чтоб тебя черти взяли, Семён, — сказала Полина без тени злости, с какой-то почти жалостливой усталостью. — Лучше в любую дыру, чем ещё один день жить с моральным уродом.
Она захлопнула дверь. Прямо перед его носом. Звонкий щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
Через секунду в дверь затрещал яростный, бессильный стук.
— ПОЛИНА! ОТКРОЙ! ДАВАЙ ВСЁ ОБСУДИМ!
— Иди в баню! — крикнула она в дерево, не открывая. — И если через минуту не уберёшься, вызову охрану и полицию. Назло. Прилюдно.
Стук прекратился. Воцарилась тишина. Полина прислонилась спиной к холодной двери, закрыв глаза. Грудь вздымалась глубоко, срывалось дыхание. По щекам текли слёзы. Не от горя. От дикого, всепоглощающего облегчения.
В кармане завибрировал телефон. SMS от Семёна. Она не стала читать. Большим пальцем стерла уведомление, затем зашла в настройки и заблокировала номер. Дышать стало ещё легче.
Потом дрожащими, но твёрдыми пальцами набрала другой номер.
— Мам? Да, это я. Да, я в порядке. Даже лучше, чем в порядке… Я выгнала Семёна. Да, совсем. Навсегда… Нет, не жалею. Ни капли… Знаешь, мамочка, он сегодня сказал, что вы с папой — «простые люди», и потому над вами можно смеяться… Да, представляешь? …Не плачь, пожалуйста. Всё кончилось. Всё будет хорошо. Я… я наконец-то свободна.
---
Прошёл месяц. Однажды вечером, заваривая чай, Полина получила сообщение через общего знакомого. От Семёна. Он жил у Нины Петровны, пытался собрать осколки репутации. Но работа давала трещину: коллеги, которые привыкли к его острословию, стали замечать, что без привычной аудитории и без молчаливой жертвы его шутки звучат зло и неуклюже. Поговаривали, что в отделе его теперь называли между собой «клоуном без публики».
Нина Петровна, униженная и разъярённая, не могла простить невестке того вечера и запретила сыну даже думать о примирении. Семён и сам понимал, что мосты сожжены. Его новая пассия, юная секретарша, сбежала через две недели. Оказалось, жить рядом с человеком, который каждую шутку направляет в окружающих, невыносимо.
Полина же ушла с работы, где её считали лишь «женой Семёна», и возглавила отдел в небольшом издательстве. Теперь не нужно было выслушивать едкие комментарии о её «симпатичной, но несерьёзной» карьере. Её родители, сбросив невидимый груз постоянного страха быть осмеянными, стали частыми и желанными гостями в её светлой, теперь всегда спокойной квартире.
Однажды, встречая в кафе Ларису, Полина услышала неловкое, но искреннее:
— Знаешь, Полин… мы все видели, как он над тобой измывался. Все эти годы. Но молчали. Стыдно, признаться. Думали — это ваши семейные дела, не лезь… А ты — молодец. Что нашла силы. Он и про нас, знаешь ли, любил поострить за глаза. Я потом от Артёма случайно узнала…
Полина лишь улыбнулась, лёгкой, незлобивой улыбкой.
— Пусть теперь потешается над самим собой, Ларис. В одиночестве.
И это была чистая правда. Семён остался наедине со своим «блестящим» чувством юмора. Оказалось, что без удобной, молчаливой жертвы рядом, без приглушённого смеха вежливых гостей, он — просто озлобленный человек с ноутбуком под мышкой, прячущий свои комплексы за потускневшей маской шута.
А Полина научилась смеяться. По-настоящему. Звонко и без оглядки. Не над людьми, а вместе с ними. И это, как выяснилось, было куда веселее, светлее и теплее.