Основано на реальных событиях
В Костромскую область я приехал в конце октября — в то самое время, когда деревни уже будто прижимаются к земле, а небо висит низко и сыро, как старая серая простыня.
Автобус из райцентра был почти пустой. На заднем сиденье дремала женщина с авоськой, у водителя над головой висел маленький календарик с котом, а за окном тянулись мокрые леса, черные поля и редкие деревни с покосившимися заборами.
О фельдшере мне рассказала знакомая врач из Костромы.
— Если любишь странные истории, съезди к Николаю Сергеевичу, — сказала она. — Он двадцать лет работал в ФАПе и зачем-то записывал последние слова умирающих. Не все, конечно. Только тех, кто уходил в сознании. Говорит, одна фраза повторялась слишком часто. Я сперва не поверила, а потом сама его тетради видела.
Такие вещи всегда звучат немного как деревенская байка. Но в них есть одна неприятная особенность: иногда они оказываются правдой.
Николай Сергеевич жил на краю села, в маленьком доме с синей облупленной рамой и железной крышей. У калитки стояла мокрая рябина, под навесом висел старый велосипед, а на крыльце спал рыжий кот с порванным ухом. В последнее время стал за собой замечать, что я люблю такие места. Такое спокойствие чувствуется здесь, особенно во времена тревоги и постоянных новостных повесток, которые уже не запоминаешь.
Это место, где слилось прошлое и будущее. Последний островок свободы, не отвлекающий тебя от мыслей о высоком. Жалко, что у меня нет деревни...
Сам хозяин открыл мне не сразу. Долго шаркал по сеням, кашлял, потом отодвинул щеколду и посмотрел так, будто заранее устал от любого разговора.
— Из города? — спросил он.
— Из Москвы. Мне о вас рассказали.
— Про тетради?
— Про них.
Он хмыкнул.
— Ну заходи. Раз уж приехал в такую даль. Ох, много вас что-то ходит в последнее время.
— Про вас теперь и в интернете пишут.
— Пусть пишут. Я тетради не ради славы выкладывал. Хотелось просто поделиться.
В доме пахло печкой, валерьянкой и сушеными яблоками. На столе лежала клеенка с выцветшими виноградными листьями, у окна стояла банка с какими-то корешками, а на подоконнике — старенький тонометр.
Николай Сергеевич оказался человеком сухим, негромким, без лишней театральности. Такие обычно и внушают доверие. Если уж врать — то, кажется, не их это манера.
Мы сели пить чай. Я не торопил его, он тоже не спешил. За окном мелко шуршал дождь. А потом он сел на своё старое рваное кресло и мы начали беседу.
— Вы правда записывали последние слова умирающих? — спросил я наконец.
Он посмотрел на меня поверх кружки.
— Записывал.
— Зачем?
— Сначала — случайно. Потом из привычки. А потом уже потому, что самому стало не по себе. Я, видите ли, был атеист до мозга костей.
— А теперь?
— Теперь я всё тот же нерелигиозный человек и не верю ни в каких богов и высшие силы. Зато точно знаю, что что-то есть. Это сложно объяснить. Нужно долго пробыть в профессии, чтобы почувствовать. Знаете, что мне рассказал один гробовщик однажды?
Я внимательно слушал.
— Хоронят, говорят, старушку или братка какого-то. Неважно. А они к нему во сне приходят, хотя он их не знал. И начинают то анекдоты рассказывать, то байки о загробной жизни травить. Он 45 лет работает на кладбище и тоже замечает эти закономерности. Так мы это называем. Все, кто так или иначе постоянно сталкиваются со смертью, видят их. Простые люди редко это замечают, потому что в основном стараются отгородиться от этого. Но нам-то как отгородиться, когда это часть нашей работы?
Он встал, подошел к старому буфету и достал оттуда стопку школьных тетрадей, перевязанных бечевкой. Обычные, в клетку, с потертыми обложками. На одной было написано: «1997–1999». На другой: «2000–2003». На третьей чернила уже почти выцвели.
— Тут не только последние слова, — сказал он. — Тут вообще мои записи. Давление, пульс, вызовы, диагнозы. Но иногда, если человек перед самым концом говорил что-то ясное и странное, я помечал.
— Почему вас это зацепило?
Николай Сергеевич помолчал.
— Потому что первый раз я подумал: совпадение. На третий — насторожился. После десятого уже начал записывать специально.
Он развязал бечевку и положил передо мной одну из тетрадей.
Почерк у него был аккуратный, почти школьный. Между цифрами давления и названиями лекарств иногда стояли короткие приписки сбоку.
«Киселева Т. П., 63 года. Рак желудка. Перед смертью сказала: “Коля, а чего ты так смотришь? Ничего страшного”».
«Марков И. Д., 71 год. Инсульт. За минуту до остановки дыхания открыл глаза, сказал дочери: “Не вой, ничего страшного”».
«Груздев А. П., 58 лет. Инфаркт. Последние слова: “Ну вот и все... А ничего страшного”».
Я перелистнул еще страницу, потом еще одну.
Одна и та же фраза действительно повторялась. Иногда дословно. Иногда чуть по-разному, но смысл был один.
“Ничего страшного.”
Я поднял глаза.
— Сколько раз?
— Если именно так или почти так — тридцать восемь, — спокойно ответил он. — Это за двадцать лет. Не из всех случаев, конечно. Многие перед смертью уже не могли говорить. Кто-то бредил. Кто-то уходил молча. Но из тех, кто был в ясном сознании и вообще что-то успевал сказать, слишком многие произносили именно это. Но были такие, что уходили в ясном уме и здравой памяти. Вот ты с ними говоришь и даже шутишь, а через минуту их нет.
— А говорили, что неверующий человек. Вообще-то, я слышал про теорию, как перед смертью нейроны мозга работают в 1000 раз быстрее, чем при жизни. Эдакая ясность всего и вся. Даже научное подтверждение этому есть. А вы сейчас в какую-то мистику уходите. Неужели не слышали про такое исследование?
Он усмехнулся.
— Я фельдшер. У нас работа такая — сначала давление, потом молитвы, если кто желает. Нет, я не из церковных, как вам уже сказал. Но и в пустую болтовню про «просто мясо и ток» после некоторых вещей уже верится хуже. Нейроны играют. Ну, и что с того? А зачем это всё нужно? Зачем человеку запредельная ясность сознания за секунду до? Я понимаю, что есть законы эволюции и всё такое. Но тут что-то другое. Вероятно, пока непонятное нам.
Я ждал продолжения.
Он отхлебнул чай и сам заговорил:
— Первая была Тамара Павловна, учительница. Хорошая женщина, только очень тревожная. Всю жизнь всего боялась: рака боялась, старости, смерти, темноты, одиночества. Когда заболела по-настоящему, совсем сдала. Я к ней почти каждую неделю ходил. Давление мерил, обезболивающее колол, просто сидел иногда. Она всё спрашивала: «Коля, страшно умирать?» А я что ей скажу? Я ж не профессор и не святой. Говорил как есть: «Не знаю».
Он замолчал, глядя куда-то мимо меня.
— А в последний день она уже почти не говорила. Дышала тяжело, дочь у окна плакала. И вот минут за пять до конца Тамара Павловна вдруг открывает глаза, смотрит куда-то в угол комнаты — не на нас даже — и говорит совершенно спокойно: “Коля, а чего ты так смотришь? Ничего страшного”. И даже улыбнулась. Понимаешь? Она — человек, который всю жизнь боялся, — в последний момент улыбнулась так, будто увидела не смерть, а решение задачи, от которой все эти годы мучилась.
— И вы это запомнили.
— Я это записал. Сам не знаю зачем. Но позже, когда стал замечать закономерности стало даже интересно к чему всё это приведёт. К каким мыслям.
Он снова перелистнул тетрадь.
— Потом был Марков, бывший тракторист. Матерщинник, пьяница, человек тяжелый. После инсульта лежал дома. Дочь с ним намучилась. Он всю жизнь никого не жалел, а в конце, когда уже уходил, вдруг вцепился ей в рукав и сказал: «Не вой. Ничего страшного». Вот почти слово в слово. Вот откуда у него эта ясность? Он ничего, кроме букваря, не читал, полжизни с бутылкой в обнимку, про таких говорят: все мозги пропил. А тут такое.
— Может, люди просто стараются успокоить близких?
— Некоторые — да, — кивнул Николай Сергеевич. — Я тоже так сперва думал. Но потом пошли случаи, когда рядом вообще никого не было.
Он отложил тетрадь и потер переносицу.
— Зимой девяносто девятого поехал я ночью на дальний хутор. Дед там жил, Михайло Макарыч, пасечник. Сердце у него давно шалило. Прихожу — он уже плохой. В доме холодно, лампочка желтая, печь потухла. Сел я рядом, хотел укол сделать, а он рукой меня остановил. Смотрит на потолок и говорит: «Не надо. Ну вот… И правда ничего страшного». И всё. Через минуту не стало.
Дождь за окном усилился. Водосточная труба тихо забарабанила.
Я не заметил, как остыл чай.
— И все эти люди говорили именно одно и то же? — спросил я.
— Не все. Но слишком многие. И что самое странное — самые разные. Бабка глубоко верующая. Бывший секретарь райкома, который над верующими смеялся. Учитель физики. Женщина, которая всю жизнь по гадалкам бегала. Охотник. Бухгалтерша. Один даже сидел за убийство в молодости. А в конце у них на лицах часто было одно и то же выражение. Не ужас. Не паника. Скорее… удивление.
— Какое?
— Такое, как будто человек всю жизнь боялся зайти в темную комнату, а потом открыл дверь и понял, что там просто пусто. Или светло. Не знаю, как объяснить.
Он встал, подошел к окну, посмотрел во двор.
— Я много думал над этим. Может, дело в химии мозга. Когда организм умирает, голова начинает чудить. Гипоксия, выбросы каких-нибудь веществ, затухающие цепочки в коре. Я не спорю. Это все вполне возможно. Даже скорее всего. Но понимаешь, какая штука…
Он повернулся ко мне.
— Если даже это просто работа умирающего мозга, то выходит, сам мозг перед концом часто убирает страх. Не усиливает его, не рисует адские картины, а, наоборот, будто говорит человеку: «Всё, тише. Ничего страшного». И мне, как фельдшеру, это почему-то кажется важнее любых проповедей. Видимо природа предусмотрела даже такое явление как смерть.
В этот момент мне стало не по себе не от мистики — как раз наоборот. В его словах не было ничего потустороннего. Только сухое наблюдение человека, который слишком много раз сидел у чужих кроватей в последний час.
— А были те, кто умирал в ужасе? — спросил я.
— Были, конечно. Всякое бывало. Боль, бред, обида, злость. Я ж не сказку тебе рассказываю. Но если человек уходил более-менее ясно и без дикой агонии, страх почему-то часто отступал. Вот это я и записывал. Кто-то злился, что не пожил как следует и всю жизнь потратил впустую. А теперь на смертном одре вдруг осознал это. Кто-то злился на то, что всю жизнь провёл как бирюк и так не поговорил с сестрой, которая ушла 7 лет назад. Но важно не это. Важно, что все они как будто хотят туда уйти. Как будто кто-то за секунду до приходит и говорит: «собирай вещи, хватит тебе тут уже землю топтать».
— Ангелы что ли?
— Может ангелы, а может пришельцы или сущности из другой реальности. Я почем знаю. Только я после этих случаем перестал бояться смерти. Это раз.
Он замолчал.
— А два?
— А два в том, что я понял, что эта жизнь нам не просто так дается. И тратить её впустую — глупое занятие. Кто-то всю жизнь крутится как белка в колесе, пытаясь заработать то на машину подороже или обмануть людей, чтобы посытнее и вкуснее жить, а в момент ухода вдруг понимает, что всё это было зря. Что для того, чтобы достойно прожить, нужно в первую очередь быть человеком. Помню, один местный олигарх, сволочь редкостная, захотел исповедаться. А я тогда рядом был. Так его слова знаете какие были? «Оля, мне так жаль, что променял тебя на мороженое». Оля — это его первая любовь, которую он оставил, когда открыл ларёк с мороженым в 90-х. Разбогател и уехал в большой город, а про неё забыл. Дело было 35 лет назад, а он только перед уходом понял, где свернул не туда. Выходит, в любых ситуациях важен не комфорт и благосостояние, а некое спокойствие совести. Те, кто идут на сделку с ней никогда хорошо не заканчивают, даже если всю жизнь в деньгах купаются. Этот момент ровняет всех. И в этом его уникальность.
Он снова сел за стол и подвинул ко мне другую тетрадь.
— Вот, почитай еще.
Я открыл наугад.
«Соколова В. И., 74 года. Сердечная недостаточность. Последняя фраза: “Что ж вы все боитесь? Ничего страшного”».
Еще запись.
«Панкратов Н. А., 67 лет. Онкология. “Так вот оно как… Ничего страшного”».
И еще.
«Егорова Л. М., 81 год. “Не суетитесь. Ничего страшного”».
Я закрыл тетрадь.
— Но ведь вы понимаете, что если дословно понимать ваши соображения, то люди скажут, мол раз это не так страшно, то почему бы нам раньше не уйти. Понимаете о чём я?
— Один батюшка сказал, что это доказательство милости Божьей. Районный психиатр сказал, что это типичная реакция угасающего сознания. Местные бабки решили, что умирающие видят ангелов. А я тебе честно скажу: не знаю я, что они видят. Может, ничего не видят. Может, видят обрывки памяти. Может, мозг просто в последний момент делает человеку подарок и выключает тревогу. Но сама фраза меня за эти годы изменила. Здесь загадка не в желании как можно раньше уйти, как ты говоришь, а чтобы досмотреть фильм под названием «жизнь» до конца, каким бы сложным он ни был. Вот тогда эта самая ясность и придёт. Я верю, что у каждого из нас свой путь прописанный ТАМ. И жадный олигарх и бабка, что проработала на заводе всю жизнь с копеечной пенсией играют свою роль. А в конце все получают аплодисменты.
— В каком смысле? На что вы намекаете. Что наши жизнь это испытательный полигон?
Николай Сергеевич улыбнулся впервые за весь разговор. Улыбка у него была усталая, но добрая.
— Я меньше стал слушать болтунов. И церковных, и антицерковных, и всяких чудотворцев. Одни обещают рай по подписке, другие уверяют, что человек — просто мешок с мясом, и всё. А жизнь, как обычно, сложнее и тише. На краю люди почему-то говорят не о деньгах, не о политике, не о чужих грехах. И даже не о догмах. Очень часто они говорят одно: «Ничего страшного». Вы тоже пытаетесь понять необъятное. Про полигон какой-то говорите. Но поймите одно - тайна жизни на то и тайна. И те, кто эту жизнь нам дал предусмотрели всё, чтобы мы не узнали её раньше времени. Правда, я считаю, что намёков они дают очень много. Шутят с нами.
— А кто они? Боги?
— Не боги, а те, кто уже там. Где-то предупредят, где-то остерегут. А где-то замолчат как рыбы. Одна женщина мне жаловалась, что за 3 года после ухода мужа он не приснился ей не раз, хотя племяннику почему-то снится часто. А я тогда подумал. А что он тебе такого скажет? Живёт она хорошо, дети навещают, внуки радуют. Ну, есть тоска. Это да. Но это не повод приходить и утешать.
— А к племяннику тогда зачем приходит?
— Насколько я знаю. Он мать потерял недавно. Его сестру родную. Живёт один. тяжело ему сейчас. Вот и приходят они к нему, чтобы подбодрить что ли. Я не знаю. Зачем к сторожу приходят?
Мы долго молчали.
Потом я спросил:
— А вы верите, что там что-то есть?
Он не ответил сразу. Погладил скатерть двумя пальцами, будто проверяя ее на складки.
— После пятидесяти стал бояться. По ночам, бывало, проснешься, и как накроет: ну вот еще десять лет, двадцать — и всё. А потом я насмотрелся на тех, кто уходил. И понял странную вещь: живые боятся смерти куда сильнее, чем умирающие. Вот это, наверное, и есть главное, что я вынес из своей работы. А с годами понял, что не верю, а знаю. Опыт наблюдения не пропьёшь и никакими страхами не заглушишь.
На улице уже начинало темнеть. Дождь почти кончился. Где-то в селе залаяла собака.
Я собрался уходить. Николай Сергеевич проводил меня до калитки, стоял в старом ватнике под мокрой рябиной и смотрел вслед, пока я шел по размытой дороге к остановке.
Автобус обратно был тот же самый — с сонным водителем и котом на календарике. Я сел у окна, и мокрые костромские поля медленно поплыли назад, в сумерки.
В дороге я думал не о том, есть ли что-то после смерти. На такие вопросы слишком любят отвечать люди, которые никогда не сидели возле чужой кровати в последний час.
Я думал о другом.
О том, что человек всю жизнь умеет пугать себя лучше любой религии и любого фильма ужасов. Мы боимся болезней, старости, пустоты, расплаты, неизвестности. Мы усложняем конец заранее, иногда за десятилетия до него.
А потом приходит деревенский фельдшер, кладет на стол потрепанные школьные тетради и показывает простую вещь: у самой черты многие люди, очень разные, почему-то говорят почти одно и то же.
Ничего страшного.
Может, это просто последняя уловка мозга.
Может, глубокий биологический механизм, который природа зачем-то встроила в нас.
А может, единственная честная фраза, на которую человек оказывается способен перед самым важным переходом в своей жизни.
Я не знаю. Никто не знает. И уж тем более религия с их бесконечными святыми и пророками.
Но с тех пор, когда мне начинают слишком уверенно рассказывать, что именно ждет нас «там», я вспоминаю дом на краю костромского села, мокрую рябину за окном и тетради фельдшера Николая Сергеевича.
Человека, который тридцать пять лет мерил чужое давление, ставил уколы, ездил по ночным вызовам и, кажется, понял о страхе смерти больше, чем многие проповедники и философы.
Потому что он не гадал.
Он просто записывал. Вот и мне стоит также. Записывать, а не гадать. Правда я писатель, а не фельдшер.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка — лучшая награда для канала. Желающие помочь каналу и автору (то есть мне) финансово могут делать донаты прямо в Дзене. Всем добра!