Подоконник. Семь горшков с фиалками, расставленные по росту — от маленького к большому. Последний она отсадила в октябре, листочек ещё не окреп.
— Олег, а цветы куда дели?
— Какие цветы?
— Мои. На подоконнике.
— А, эти. Наташе мешали. Аллергия.
— И ты?..
— Ну а что — пылятся стояли. Двадцать горшков.
— Семь.
— Неважно. Места много занимали.
Диана открыла мусорное ведро. Земля. Листья. Треснувший горшок.
Закрыла крышку. Не торопясь.
Диана достала из кармана куртки ножницы и положила на тумбочку у подруги — лезвиями от себя, как привыкла за пятнадцать лет в парикмахерской. Будильник Марины тикал на полке, и этот чужой звук за месяц так и не стал своим.
На раскладном диване, подтянув к себе одеяло, спала Соня. Сонины тетрадки стопкой на подоконнике, форма на спинке стула, рюкзак у двери — всё сложено так, чтобы занимать как можно меньше места. Диана и сама так складывала свои вещи: в один пакет, в углу, чтобы Марина не споткнулась ночью.
Зазвонил телефон.
Номер Олега. Диана вышла в коридор и прикрыла дверь, чтобы Соня не проснулась.
— Слушаю.
— Ну чего ты, — голос у Олега был сонный и довольный, будто он не в десять вечера звонит бывшей жене, а приятелю по поводу рыбалки. — Я тут подумал. Ты же за вещами так и не приехала.
Диана прислонилась к стене. Обои у Марины были в мелкий цветочек — старые, ещё советские, из тех, что клеили на газету.
— Приеду.
— Ну приезжай, — Олег помолчал. — Только звони заранее. Мне на работу к восьми, сама знаешь.
Знала. Двадцать лет знала, что ему к восьми, что он встаёт в шесть, что первым делом включает чайник и стоит у окна, пока вода закипает. Стоял у окна, где на подоконнике — её фиалки. Стояли.
— Я позвоню. — Диана нажала отбой.
Щёлкнула ножницами в кармане, один раз. Вернулась в комнату. Соня повернулась на бок, пробормотала что-то, и Диана замерла, пока дыхание дочери не выровнялось снова.
Утром, пока Соня ела бутерброд с маслом за Марининым столом, Диана собирала рабочую сумку. Фен, бигуди, набор расчёсок — всё, что приносило деньги. Три клиентки до обеда, две после. На квартиру у подруги хватало, на адвоката — нет.
— Мам, — Соня размазывала масло по краю хлеба, не отрывая от него взгляда. — А папа звонил тебе?
— Звонил.
— И что сказал?
Марина загремела посудой в коридорной кухне — специально, чтобы дать Диане секунду. Хорошая подруга. Единственная, кому можно было позвонить в два часа ночи с чемоданом и десятилетним ребёнком.
— Сказал, что я могу забрать вещи, — Диана застегнула молнию. — Соня, доедай, в школу опоздаешь.
— А можно я к папе после школы поеду?
Диана поставила сумку на пол.
— Зачем?
— Ну... — Соня посмотрела так, как смотрел Олег, когда хотел чего-то и знал, что не получит, но всё равно просил — терпеливо, по-детски, как будто отказывать ему жестокость. — Там мои книжки. И Барсик.
Кот. Барсика они не взяли, потому что Марина — аллергик. Соня ни разу не сказала об этом вслух, но Диана видела, как дочь каждое утро открывает фотографии в телефоне и листает до рыжей морды.
— После школы — домой. Ко мне, — Диана поправилась, и это «поправилась» царапнуло: домой — это сюда, на раскладной диван, в чужие обои.
Соня не спорила. Доела бутерброд, убрала тарелку, надела рюкзак. У двери обернулась:
— Мам, а папа сказал, что ты нас бросила. Это правда?
За стенкой у соседей включили стиральную машину, и она загудела ровно, безразлично, как работает любая техника, которой всё равно, что происходит по ту сторону стены.
Диана присела перед дочерью. На корточки, чтобы быть вровень.
— Папа... — начала она и остановилась. Не потому что не знала, что сказать. Знала. Потому что Соне десять, и ей нужен отец, который не врёт. А отец, который не врёт, у неё кончился.
— Папа запомнил по-своему, — сказала Диана. — Я расскажу тебе по-другому. Но не сейчас. Ты опоздаешь.
Соня накрутила резинку на запястье — два оборота, три — и вышла.
***
Адвокат Ивлев сидел за столом, заваленным папками, и крутил ручку между пальцами, пока Диана пересказывала. Принтер за его спиной выплёвывал страницу за страницей — чей-то чужой развод, чьё-то чужое имущество.
— Квартира куплена в браке? — спросил он, не поднимая головы.
— В две тысячи десятом. На его имя, но оба платили.
— Ипотека?
— Закрыта давно.
Ивлев наконец поднял голову. Мужчина лет пятидесяти, который каждый день слушает одну и ту же историю с разными именами, — и по нему это было видно.
— Тогда вы имеете право на половину. По закону — половина ваша, и точка.
Диана выпрямилась. Вот оно. Закон. Справедливость. Половина квартиры — её, и никакая новая женщина этого не отменит.
— Но, — Ивлев отложил её. — Суд — полгода. Минимум. А пока он идёт — ваш муж может жить там с кем хочет. Юридически он в своём праве.
— А я?
— И вы можете вернуться. Закон не запрещает. Квартира общая — живите.
За окном загудел мусоровоз, тяжело, с натугой, будто тащил чужое и не хотел.
— Жить. С ним и с его... — Диана не договорила.
— Я понимаю, — Ивлев достал бланк. — Есть другой вариант. Подать на раздел, дождаться решения. За это время снимать жильё.
— На какие деньги?
— Вот это, — Ивлев щёлкнул ручкой, — вопрос, который я слышу три раза в неделю. Сколько вы зарабатываете?
Диана назвала сумму. Ивлев не изменился в лице, но бланк отодвинул чуть дальше от себя.
— Мои услуги — вот столько, — он написал цифру на листке и развернул к ней.
Три месяца её зарплаты. Диана прочитала число и не стала переспрашивать.
— А если встречный иск? — спросила она. — Если он скажет, что я сама ушла?
— Уже сказал, — Ивлев открыл папку и достал лист. — Его адвокат подал встречное заявление позавчера. Олег Сергеевич утверждает, что вы покинули жильё добровольно и от права проживания отказались. Суд может учесть это при разделе.
Диана сжала ножницы в кармане куртки — до щелчка — и разжала. Ивлев этого не видел.
— Прецеденты есть, — добавил он. — Суд не всегда встаёт на сторону того, кто ушёл.
На обратном пути Диана вышла на остановку раньше. Прошла мимо цветочного магазина, где они с Олегом покупали первую фиалку — маленький горшок с двумя листочками, тогда ещё смешной, ещё ничейный. Витрина была заклеена рекламой нового сорта роз, и фиалок в ней не было.
***
Вечером Марина принесла чай и села рядом. Диана стригла клиентку на кухне — последняя за сегодня, женщина лет шестидесяти, которая всю стрижку рассказывала про зятя-алкоголика и не заметила, что Диана ни разу не ответила.
Когда клиентка ушла, Марина подмела волосы и вытерла пол.
— Ты молчишь с утра, — сказала она, не как вопрос, а как наблюдение.
— Адвокат стоит триста тысяч.
Марина присела на табурет.
— Сколько?
— Триста. Плюс суд. Плюс полгода ждать. Плюс он уже подал встречный. Пишет, что я сама ушла.
— А ты?
— А я стригу бабушек по пятьсот рублей и сплю на твоём диване, — Диана убрала ножницы в чехол, расчёску в стакан. — Марин, ты мне скажи честно. Тебе тяжело с нами?
Марина достала из шкафа бутылку вина, которую берегла на день рождения.
— Мне тяжело, что ты спрашиваешь, — она налила два стакана. — Живите хоть до лета. Но ребёнку нужен угол. Свой.
— Знаю.
Марина повертела стакан в руках.
— И тебе нужен.
— Знаю, — повторила Диана и отпила. Вино было кислое, дешёвое, из тех, что берут не ради вкуса, а ради повода не молчать.
Ночью, когда Соня уснула, Диана открыла телефон и зашла в галерею. Фотографии. Сотни. Олег на каждой третьей — у ёлки, на море, с Соней на плечах. Палец скользил по экрану, и одна за другой фотографии уходили в корзину. Олег у ёлки, Олег на балконе — одно движение, и нет его.
На шестнадцатой палец остановился. Олег держит Соню — крошечную, недельную, в одеяле. Соня на этом фото размером с его предплечье, и он смотрит на неё так, как Диана за всю совместную жизнь не видела его смотрящим ни на что.
Не удалила. Перелистнула. Дальше — ещё одна, Олег учит Соню ходить, и ещё одна, Олег спит на диване, а Соня спит на нём. Там, на фотографиях, был другой мужчина. Или тот же — но до того, как решил, что ему мало.
Диана закрыла галерею и убрала телефон под подушку. Будильник Марины стих, машина за стеной у соседей давно замолчала, и квартира стала такой, какой бывает ночью в чужом доме — не уютной, а ничьей.
***
Олег позвонил через два дня. Голос был другой — не сонный, а деловой, быстрый, как будто между делами.
— Слушай, тут такое дело. Сонькины зимние ботинки — ты их забрала?
— Нет. Они в коридоре стоят. Левый жмёт, я говорила тебе в ноябре ещё.
— А, ну ладно. Тут Наташа ей новые купила. Нормальные.
Наташа. Имя впервые, вот так — в телефонном разговоре о ботинках. Не любовница, не та женщина, не она. Наташа. Будто подруга. Будто всегда была.
— Наташа? — повторила Диана.
— Ну да. Ты её не знаешь. Она вообще-то хорошая, ребёнок к ней привыкнет.
Привыкнет. Диана встала с табурета и подошла к окну. Во дворе мальчишка лет двенадцати бросал мяч в стену — ритмично, тупо, и мяч каждый раз возвращался в те же руки.
— Олег, Соня — мой ребёнок.
— И мой тоже, — голос стал жёстче, будто Диана сказала что-то неуместное. — И вообще, хватит её таскать через весь город. Ей школа рядом с домом. Рядом с нашей квартирой. А не через три автобуса.
— Через два, — поправила Диана.
— Без разницы. Думай о ребёнке, а не о гордости.
Соня сидела в соседней комнате и делала уроки. Дверь была приоткрыта, и Диана знала — дочь слышит. Не каждое слово, но интонацию. Интонация отца — уверенная, правая. Интонация матери — тихая, контролирующая. И ребёнок в десять лет не разбирает, кто врёт. Ребёнок слышит, кто громче.
— Ботинки в коридоре. Левый жмёт, — сказала Диана и повесила трубку.
Положила телефон на подоконник. Рядом — горшок. Пустой, чистый, приготовленный. Она купила его вчера в переходе у метро, за сто двадцать рублей, пока несла Соню с продлёнки. Горшок для фиалки, которой ещё не было.
Через стену послышался Маринин голос — она говорила по телефону с матерью, и мать кричала так, что каждое второе слово пробивалось: «А я тебе говорила! Говорила!»
Диана закрыла окно.
***
В субботу она поехала за вещами.
Подъезд не изменился. Тот же запах — смесь кошачьего и хлорки, та же лампочка на втором этаже, которую она три года просила ТСЖ заменить, и которую так и не заменили. Диана поднялась на четвёртый, остановилась перед дверью и достала ключи.
Ключ не подошёл.
Она попробовала ещё раз, повернула в другую сторону. Замок был новый — блестящий, с другой скважиной. Олег сменил замки.
Диана убрала ключи в карман и позвонила.
Дверь открылась не сразу. Сначала — шаги. Лёгкие, не Олеговы. Потом — щелчок.
На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, русоволосая, в Дианином халате — бирюзовом, с вытертым воротником, который Диана купила ещё до Сони и не выбрасывала, потому что он был мягкий и пах домом.
— А, вы за вещами? — женщина отступила, пропуская. — Олег предупреждал. Только побыстрее, у нас через час гости.
У нас.
Диана переступила порог. Прихожая: другой коврик — пушистый, белый. Её тапочки — исчезли. Вместо них — две пары: мужские и женские, розовые с помпонами.
Прошла в комнату. Диван — тот же, но покрывало другое. На стене — фотография Олега с этой женщиной. В рамке, которая раньше стояла на полке и в которой была Соня на выпускном из детского сада.
— Олег! — крикнула Наташа в сторону кухни. — Диана пришла!
Из кухни — голос, не шаги. Он даже не вышел.
— Пусть берёт что надо. Только из шкафа в спальне. Остальное — общее.
Диана прошла в спальню. Открыла шкаф. Половина полок — пустая. Её вещи были сложены в два мусорных мешка на полу, рядом с пылесосом.
Подняла один мешок, второй. Тяжёлые. Двадцать лет — в два чёрных мешка.
Пошла на кухню — не за вещами, за фиалками.
Кухня. Та же. И не та. На подоконнике — чужие горшки. Герань, алоэ, что-то фиолетовое в керамическом кашпо. А фиалок — нет. Семь кустов, каждый отсажен руками Дианы, каждый лист — по одному, по два, с того первого кустика из цветочного магазина.
Диана посмотрела вниз. Мусорное ведро стояло у раковины, и из-под крышки торчал лист. Знакомый — круглый, бархатистый, с сухим краем.
Она подняла крышку. Горшок — треснувший. Земля наполовину высыпалась. Три фиалки из семи — скомканные, мёртвые, сверху залитые кофейной гущей. Четвёртая — ещё живая. Один стебель, два листа, корень торчит.
Наташа появилась в дверном проёме.
— Ой, это Олег убрал. У меня аллергия на пыльцу, а от этих... ну, цветочков пыльных... — она развела руками. — Неудобно, конечно, но здоровье.
Диана достала горшок из ведра. Земля просыпалась на пол, на линолеум, на Наташины тапочки.
— Эй, — Наташа отступила. — Грязно же.
Из комнаты — голос Олега. Тот же тон, тот же темп, как будто он комментирует футбол, а не говорит про двадцать лет чужой жизни:
— Диан, я твои цветы убрал — они ей аллергию давали. Не обижайся. Тебе они всё равно не нужны уже, ты же ушла.
Диана прижала горшок к пальто. Земля осталась на ткани — тёмная, влажная. Потом подняла мусорные мешки с вещами, по одному в каждую руку, и пошла к двери. Горшок — в кармане, лезвиями внутрь, рядом с ножницами.
Наташа посторонилась. В прихожей пахло духами — сладкими, густыми, от которых свербело в носу.
— Дверь только захлопните! — крикнула она вслед.
Диана захлопнула.
На лестничной площадке села на ступеньку. Мешки — у ног. Горшок — на коленях. Фиалка — одна из семи. Полумёртвая, в треснутом горшке, с двумя листами и одним корнем.
Ниже этажом хлопнула дверь, и кто-то позвал ребёнка ужинать — тонким голосом, привычным, как зовут каждый вечер.
Диана встала, подняла мешки и пошла вниз.
***
Дома — у Марины — она поставила горшок на подоконник. Подлила воды из чашки. Расправила листья, один за другим, пальцами, которые привыкли к точным движениям — стричь, укладывать, разделять прядь от пряди. Фиалка стояла на чужом подоконнике, между Марининой геранью и кактусом, и выглядела так, как выглядит гость, который знает, что задержался.
Соня пришла из школы и увидела горшок.
— Это наша? — спросила она тихо.
— Наша.
— А остальные?
Диана не ответила. Соня постояла рядом, потом пошла делать уроки, и резинка на её запястье мелькнула — три оборота.
Ночью Диана лежала и слушала, как дочь дышит на соседнем диване. Горшок на подоконнике был виден в свете фонаря — маленький, с трещиной, но стоял. Фиалка стояла. Два листа. Один корень. Достаточно.
***
В понедельник позвонил Олег. Диана взяла трубку сразу — Соня была в школе, Марина на работе.
— Слушай, — Олег жевал что-то, и это чавканье в трубке было знакомым до тошноты: так он ел бутерброды у телевизора все двадцать лет, с открытым ртом, с набитыми щеками, и Диана молчала, потому что жена не делает замечания мужу за столом. — Я тут подумал. Насчёт Соньки.
— Что насчёт Соньки.
— Ну ты ж понимаешь. Ей школа — через два квартала отсюда. А от тебя — сорок минут на автобусе. Каждое утро. Каждый вечер. Ребёнок устаёт.
— Ребёнок — со мной.
— Пока. — Олег перестал жевать. — Пока — с тобой. Но адвокат мой говорит, что суд учитывает условия. А у тебя какие условия? Чужой диван. Чужая квартира. Работа — бабушек стричь.
За окном проехала машина, с включённым радио, и обрывок песни залетел в форточку — что-то бодрое, безобидное.
— Олег, — Диана села ровнее. — Я парикмахер. Я зарабатываю.
— Парикмахер, — повторил он таким тоном, каким говорят «домохозяйка» или «пенсионерка». — Ну да. Парикмахер. А у меня — квартира, зарплата, школа в двух шагах. И Наташа, между прочим, дипломированный психолог, она с детьми работает.
— Наташа — чужой человек для моей дочери.
— А дочь, между прочим, привыкнет. Дети привыкают, если не мешать.
Не мешать. Значит, Диана мешает. Мать — мешает.
— Олег, ты серьёзно? — Диана встала. — Ты привёл женщину в нашу квартиру, выкинул мои вещи в мусорные мешки, мои цветы — в мусорное ведро, и теперь ты мне говоришь, что я мешаю?
— Ты сама ушла, Диан, — голос стал мягким, ласковым, терпеливым. Этот голос она знала. Так он говорил, когда врал — не зло, не торопясь, с паузами в нужных местах, чтобы каждое слово ложилось ровно. — Никто тебя не выгонял. Ты собрала чемодан — помнишь? Сама. Соньку забрала. А я что, должен был в пустой квартире сидеть?
— В пустой квартире, — повторила Диана.
— Ну а чего? Двушка стоит — кому от этого лучше? Наташа живёт за городом, мотается на электричке. А тут — всё рядом.
Удобно. Всё рядом. Подоконник — рядом. Халат — рядом. Место жены — рядом, и занять его можно за месяц, если жена сама ушла.
— Олег, — Диана говорила ровно, потому что если сорвётся — он запомнит и расскажет адвокату. — Я ушла, потому что нашла твою переписку. С Наташей. Две тысячи сообщений за полгода. Фотографии. Бронь отеля на новогодние, когда ты сказал мне, что едешь на корпоратив.
— Ой, начинается, — Олег вздохнул. — Старые песни. Я уже объяснял. Да, были сообщения. Да, ездили. Но это не повод ребёнка забирать.
— Это повод уйти.
— Ну ушла — и ушла. А Сонька страдает. Вчера плакала, говорит — хочу домой. Домой, Диан. Не к Марине на раскладушку.
Диана положила трубку на стол. Не бросила — положила. Осторожно, как кладут вещь, которую хочется швырнуть.
На подоконнике стояла фиалка. Два листа и один белый росток, которого вчера ещё не было.
***
Через три дня Соня пришла из школы с новыми ботинками. Розовыми, с блестящей застёжкой, которые Диана никогда бы не купила — слишком непрактичные, слишком нарядные для десятилетнего ребёнка, который бегает по лужам.
— Откуда? — спросила Диана, хотя уже знала.
— Папа привёз. К школе подъехал, — Соня стянула ботинки и поставила у двери. — Мам, они красивые же?
Красивые. Чужая женщина купила её ребёнку ботинки. И ребёнок рад. И папа — герой, потому что герой — тот, кто дарит, а не тот, кто будит в шесть утра и везёт через два автобуса, чтобы успеть к первому уроку.
— Красивые, — сказала Диана.
Марина вечером нашла Диану в кухне. Та сидела на табурете, перед ней — лист бумаги и калькулятор.
— Что считаешь?
— Сколько я заработала за январь и февраль. И сколько нужно на съёмную однушку в нашем районе. И сколько останется на еду.
— И?
— Минус четырнадцать тысяч. Каждый месяц. Если без адвоката.
Марина села напротив.
— Может, алименты?
— Подала. Пока суд назначит — три месяца. И Олег оспорит сумму, его адвокат уже намекнул.
— А может... — Марина помолчала. — Может, вернуться?
— Куда? К нему?
— К себе. В квартиру. По закону ты имеешь право. Ты же говорила — адвокат сказал.
Диана положила карандаш на стол. На секунду представила: она открывает дверь — новым ключом, которого у неё нет, — входит в прихожую, где розовые тапочки с помпонами, проходит мимо фотографии Олега с Наташей, ложится на диван под чужое покрывало. Утром — завтрак втроём. Олег, Наташа, Диана. На кухне, где на подоконнике герань вместо фиалок.
— Нет, — сказала Диана.
— Значит, считай дальше, — Марина встала, убрала чашки. — Живите. Сколько надо.
***
В пятницу Олег позвонил снова. На этот раз Соня была дома и сидела в двух метрах, и Диана не могла выйти в коридор, потому что Марина там разговаривала по видеосвязи с начальством.
— Диан, последний раз говорю по-хорошему, — Олег говорил тише, чем обычно, и от этого было хуже: тихий Олег был опаснее громкого. — Сонька должна жить нормально. У неё комната. Стол. Компьютер. Барсик. Школа за углом. Наташа утром отвозит, вечером забирает. А ты?
— А я — мать.
— Мать, которая спит на чужом диване и стрижёт бабушек в чужой кухне. Ты думаешь, судья не спросит: а где ребёнок спит? А какие условия? А кто обеспечивает?
— Ты мне угрожаешь?
— Я тебе предлагаю. Соня — ко мне. На неделе. Ты её берёшь на выходные. Нормально, цивилизованно.
Соня подняла голову от тетрадки. Резинка на запястье — два оборота.
— Нет, — сказала Диана.
— Подумай, — Олег помолчал. — Пока по-хорошему.
Положил трубку.
Соня не спросила, о чём говорили. Вернулась к тетрадке. Но резинку не отпускала, и Диана видела: дочь слышала достаточно.
Вечером, когда Соня уснула, Диана достала телефон и набрала номер Ивлева.
— Мне нужен суд, — сказала она. — Быстрее. Сколько бы ни стоило.
— Триста, как я говорил. Плюс пошлины. Плюс...
— Я знаю. Начинайте.
Положила телефон. На подоконнике фиалка выпустила третий лист — бледный, маленький, но упрямый. Рядом стоял новый горшок, купленный в переходе. Пересаживать было рано. Но горшок стоял, ждал.
***
Финал начался с телефонного звонка, которого Диана не слышала.
Олег позвонил не ей. Он позвонил Соне. Вечером, в среду, когда Диана была у клиентки на другом конце города, и Соня сидела у Марины одна. Марина ушла в магазин. Соня взяла трубку.
Диана узнала об этом позже — от Марины, которая вернулась и застала Соню со сложенным рюкзаком.
— Она сказала: папа приедет, заберёт меня, — Марина говорила шёпотом, стоя в коридоре, пока Соня ждала в комнате. — Я не стала спорить, но позвонила тебе. Ты не взяла трубку.
Диана вошла в комнату. Соня стояла у двери — рюкзак на спине, ботинки розовые, рядом пакет с вещами. Немного. Три футболки, джинсы, учебники. Остальное и так было у папы.
— Мам, — Соня не плакала. Голос был спокойный, взрослый, отрепетированный. — Я хочу к папе.
— Почему?
— Потому что у папы — дом. А тут — не дом, — Соня посмотрела вокруг, и Диана увидела её глазами: чужой диван, чужие подушки, чужие обои в цветочек, кактус и герань на подоконнике. И фиалка — маленькая, жалкая, в треснутом горшке.
— Соня, мы найдём квартиру. Свою. Скоро.
— Когда?
— Скоро, — повторила Диана, и это «скоро» повисло в воздухе, потому что Соня была не глупой — она знала, что «скоро» означает «не знаю».
— Папа сказал, что Наташа купит мне письменный стол. Свой. В мою комнату. И Барсик там.
Барсик. Стол. Комната. Школа за два квартала. Против — чужой диван и автобус в шесть сорок пять.
— Соня, ты останешься со мной, — сказала Диана.
— Почему?
— Потому что я — мать.
— А папа — отец!
Марина закрыла дверь в кухню. За стенкой зашумел кран — Марина мыла посуду, которую уже вымыла, чтобы не стоять и не слушать.
— Соня, — Диана присела. — Ты помнишь, как мы уехали? Ночью?
— Ты сказала — надо ехать.
— Да. Потому что папа...
— Папа сказал, что ты всё придумала, — Соня подняла рюкзак выше на плечо. — Что никакой Наташи не было. Что ты просто хотела его наказать.
Никакой Наташи. Которая сейчас носит Дианин халат, спит на Дианином месте и покупает Дианиной дочери розовые ботинки.
— Соня, — Диана протянула руку.
Дочь отступила. Не далеко — на полшага. Но этот полшаг был длиннее любого расстояния.
— Мам, я не хочу ссориться. Я просто хочу домой.
Домой. Туда, где пахнет чужими духами и на подоконнике герань вместо фиалок. Но там — комната, стол, кот, и папа, который не уводил из дома среди ночи.
— Ладно, — сказала Диана. — Ладно.
Она позвонила Олегу сама. Два гудка.
— О, — Олег ответил быстро, будто ждал. — Ну что?
— Приезжай. Забери.
— Вот это правильно, — голос был тёплым, одобряющим, тем голосом, которым хвалят собаку за выполненную команду. — Я через полчаса. Наташа ей уже комнату подготовила, между прочим. Обои новые поклеили. Розовые, она же девочка. Не как у тебя тут.
Не как у тебя. Диана не ответила. Положила трубку.
Соня вышла из комнаты. Остановилась у подоконника, где стояла фиалка. Дотронулась до листа — аккуратно, одним пальцем.
— Мам, а фиалку ты заберёшь?
— Фиалка — моя.
Соня опустила руку. Постояла ещё секунду, будто хотела что-то сказать. Потом надела куртку и вышла в подъезд ждать отца.
Олег приехал ровно через полчаса. Диана не вышла — смотрела в окно. Соня села в машину — на заднее сиденье, где всегда сидела. Олег что-то сказал ей, Соня улыбнулась. Машина уехала.
На подоконнике стояла фиалка. Три листа. Один белый бутон, который проклюнулся сегодня утром, и Диана ещё не успела ему обрадоваться.
Марина вышла из кухни с полотенцем в руках.
— Забрал?
— Забрал.
Марина повесила полотенце на крючок. Потом подошла и встала рядом. Не обняла, не заговорила — просто встала.
***
Олег закрыл дверь квартиры, повернул замок на два оборота и повесил ключ на крючок — новый, латунный, который Наташа привезла из «Леруа».
— Ну вот, — он повернулся к Наташе. Та стояла в коридоре, в халате — том самом, бирюзовом, с вытертым воротником. — Нормально всё решилось. Без скандала. Цивилизованно.
Наташа заглянула к Соне. Девочка сидела на кровати, рюкзак рядом, рука на резинке на запястье.
— Ну чего ты, Сонечка, — Наташа улыбнулась. — Хочешь какао? Я настоящее делаю, с маршмеллоу.
Соня посмотрела на неё, потом на отца, который стоял в дверном проёме, опершись о косяк. Олег подмигнул.
— Давай, — Соня встала и пошла за Наташей.
Олег двинулся следом, но остановился у полки в коридоре. Там, за книгами, стояла фотография — Диана, Соня и он, на дне рождения Сони, ей четыре, торт с мишкой, и Диана смеётся. Фотография стояла задом наперёд — Наташа перевернула её в первую неделю, и Олег не повернул обратно.
Он взял рамку. Подержал. Палец лёг на стекло — туда, где Диана.
Поставил обратно. Задом наперёд, как было.
На кухне Наташа гремела кастрюлей, и пахло молоком. Олег вошёл, сел на стул — тот, на котором двадцать лет сидела Диана, — и потянулся к пульту.
— Наташ, ты знаешь, что она мне сказала? — он включил телевизор, пролистал каналы. — Что я цветы выкинул. Прикинь? Двадцать лет, говорит, растила. Цветы. Двадцать. Лет. Как будто у нормального человека главная проблема — горшок с фиалкой. Потому и ушёл от неё. Потому и ушёл — потому что не цветы ей нужны были, а повод. Повод — жертвой побыть. А я — крайний. Всегда крайний.
Наташа поставила перед ним кружку.
— Олеж, забудь. Всё. Соня здесь. Квартира — твоя. Она успокоится, найдёт себе кого-нибудь. Ей же сорок один — не семьдесят. Переживёт.
— Переживёт, — повторил Олег и отхлебнул. — Кстати, у Лёхи с работы жена тоже ушла в прошлом году. Так та вообще молча ушла, дверь захлопнула — и всё. Даже цветы не забирала.
Он засмеялся. Наташа подхватила, и хохот слился с бормотанием телевизора, а на подоконнике стояла герань — ровная, здоровая, ничья.
В комнате Соня достала из рюкзака телефон. Открыла фотографии. Пролистала до последней — фиалка, снятая утром, на чужом подоконнике, рядом с кактусом. Три листа и один бутон. Соня долго смотрела на экран, потом закрыла галерею и убрала его на стол — экраном вниз.
Из кухни доносился смех.
Если эта история задела — подпишитесь, чтобы не пропустить следующую 🖤