РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Ноябрь стоял ветреный, холодный, но снег всё не выпадал.
Земля промёрзла насквозь, и по утрам воздух звенел от мороза, а к полудню начинал ныть, ныть, ныть, как больной зуб.
Мартын Степаныч слег в самом начале месяца — простудился, когда выходил на крыльцо подышать, а ветер налетел с севера, пронизал до костей.
Арина уложила его на печь, укутала тулупом, поила горячим молоком с мёдом, но старик всё не поправлялся.
Лежал пластом, дышал тяжело, хрипло, и она по ночам прислушивалась к этому дыханию, боясь, что оно оборвётся.
В тот день она пришла с колодца с полными вёдрами, замёрзшая, усталая.
Поставила воду в сенях, вошла в избу — и остановилась на пороге. Мартын Степаныч сидел на печи, свесив ноги, и смотрел на неё.
Глаза его были ясные, прозрачные, но в них уже не было той мути, что стояла последнюю неделю.
Он даже усмехнулся, увидев её удивлённое лицо.
— Что, испужалась? — спросил он голосом, в котором прорезалась прежняя сила.
— Тятя! — Арина бросила вёдра, подбежала к нему.
— Тятя, вы встали!
— Встал, — он погладил её по голове сухой, морщинистой рукой. — Надоело лежать-то. Решил, что помирать мне рано. Ещё поживу, погляжу на вас.
— Нас? — она не поняла.
— На тебя, дурочка, — он усмехнулся. — На тебя и на Ивана.
Думаешь, я слепой?
Всё вижу, всё слышу. Он к тебе ходит, и ты к нему душой прикипела.
Арина опустила голову, щёки залились краской. Старик взял её за подбородок, поднял.
— Не стыдись, дочка. Он человек хороший. Степана моего тебе не вернуть, да и надо ли?
А Иван… я его знаю.
Надёжный.
Ты с ним не пропадёшь.
— Тятя, — прошептала она, — а вы… вы не сердитесь?
— За что? — он покачал головой. — За то, что сын мой дурак?
Или за то, что ты счастья хочешь? Живи, Арина.
Живи, как сердце велит
. А я… я тебе не помеха.
Она заплакала, уткнувшись ему в колени.
Он гладил её по волосам и молчал. За окном ветер гнал сухие листья, и где-то далеко, за лесом, начиналась зима.
Через неделю Мартын Степаныч уже ходил по избе, опираясь на клюку. Арина подавала ему руку, но он отмахивался, шёл сам, упрямо переставляя ноги.
Кожа на лице у него ещё была жёлтая, как воск, но глаза стали живые, и в них опять появился тот самый, знакомый, цепкий взгляд, которого она раньше побаивалась. Теперь она смотрела в эти глаза и видела в них доброту и благодарность.
Иван пришёл на десятый день. Принёс рыбы, которую поймал в реке подо льдом, и вязанку дров. Мартын Степаныч сидел за столом, пил чай, и когда Иван переступил порог, поднял голову.
— Здорово, Иван, — сказал он. — Садись.
Арина, ставь ещё кружку.
Иван скинул шапку, перекрестился на угол, сел. Они сидели молча, пили чай, и Арина чувствовала, как что-то меняется в доме, как воздух становится другим, будто после долгой зимы открыли окно.
— Спасибо тебе, — сказал наконец Мартын Степаныч.
— За Арину спасибо. За дрова, за заботу. Не оставил её в трудную минуту.
— Не за что, — ответил Иван, не глядя на старика.
— Она человек хороший. И вы… вы не помирайте рано
. Ещё поживите, внуков понянчите.
Арина вспыхнула, опустила глаза. Мартын Степаныч усмехнулся, посмотрел на неё, на Ивана.
— Внуков, говоришь, — протянул он. — А что? Может, и понянчу.
Господь даст.
Они допили чай. Иван встал, надел шапку.
— Я пойду, — сказал. — Арина, завтра дров привезу.
У вас запасы на исходе.
— Привози, — кивнул Мартын Степаныч.
— А ты, дочка, проводи его.
Арина вышла на крыльцо. Вечер был морозный, звёздный.
Иван стоял у калитки, глядя на неё.
— Слышал? — спросил он тихо. — Внуков, говорит.
— Не слушайте вы его, — она смутилась.
— Он старый, ему лишь бы поговорить.
— А может, и правда, — он взял её за руку. — Арина, я тебя спросить хотел… Выходи за меня
. Я серьёзно. Не тороплю, ты думай, сколько надо.
Но я ждать буду.
Она молчала, глядя на звёзды. Сердце колотилось, в горле стоял ком.
— Иван Егорыч, — сказала она наконец, — я… я не знаю.
Степана ещё не развелась, а уже… Что люди скажут?
— Люди всегда скажут, — он усмехнулся. — Им бы только языками чесать.
А ты живи, как тебе надо.
Я тебя не неволю. Только знай: я рядом. И буду рядом, сколько ты захочешь.
Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Чего?
— Всего. Сплетен, зимы, того, что не справлюсь.
Что вы меня разлюбите.
Он обнял её, и она почувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит страх, как тает лёд в груди.
— Не разлюблю, — сказал он. — Никогда.
Они стояли так, пока не замёрзли. Потом он поцеловал её в лоб, отстранился.
— Иди, — сказал. — Простынешь.
А я завтра приду.
Она вернулась в избу. Мартын Степаныч сидел у окна, смотрел на улицу.
— Проводила? — спросил.
— Проводила, — ответила она.
— Хороший мужик, — старик кивнул. — Надёжный.
С таким не пропадёшь.
Она подошла к нему, села рядом.
— Тятя, — сказала тихо, — а вы не будете… не будете жалеть, что я Степана не простила?
Что вы с ним не живёте?
Мартын Степаныч помолчал, потом положил руку на её голову.
— Степан сам свой выбор сделал, — сказал он. — А ты свой.
И я свой сделал.
Я теперь твой отец, Арина.
Потому что ты меня уберегла, не бросила. А он… — старик махнул рукой, — он сам выбрал свою дорогу. И Господь ему судья.
Арина прижалась к его плечу, и они сидели так, глядя на заснеженное поле за окном, на чёрные ветви берёз, на далёкие звёзды.
В доме было тихо, тепло, и ей казалось, что всё, что было плохого, осталось где-то там, за порогом, а здесь начинается новая жизнь.
На следующий день Иван привёз дрова.
Они сгрузили их вместе, сложили в поленницу
. Мартын Степаныч вышел на крыльцо, опираясь на клюку, посмотрел на их работу, усмехнулся.
— Ладно споритесь, — сказал. — Арина, иди самовар ставь.
Иван, заходи чай пить.
Они зашли в избу. Самовар гудел, на столе стояли пироги с калиной, которые Арина испекла с вечера. Мартын Степаныч сел на своё место, напротив Ивана.
Помолчали, потом старик сказал:
— Иван, ты мужик серьёзный, я тебя знаю давно.
Скажи мне прямо: намерения у тебя к Арине какие?
Иван поднял глаза, посмотрел на старика прямо.
— Жениться хочу, — сказал он просто.
— Если она согласится.
Мартын Степаныч перевёл взгляд на Арину. Она сидела, опустив голову, теребила край платка.
— Арина, — спросил он, — а ты что скажешь?
Она подняла глаза, посмотрела на Ивана, на свекра.
Вздохнула.
— Я согласна, — сказала тихо, но твёрдо. — Только… я ещё за Степаном.
Надо разводиться.
— Разведёмся, — сказал Иван. — Я в город съезжу, бумаги привезу.
Это дело поправимое.
Мартын Степаныч кивнул, перекрестился.
— Ну, дай Бог, — сказал. — Дай Бог вам счастья.
А я поживу ещё, погляжу.
Внуков, может, понянчу.
Они улыбнулись.
За окном темнело, на стекле проступал морозный узор, и в избе было тепло, светло, как в праздник.
Когда Иван ушёл, Арина долго стояла у окна, глядя ему вслед. Мартын Степаныч возился на печи, потом позвал её.
— Арина, — сказал он, — подойди.
Она подошла.
Он взял её за руку, сухую, мозолистую, и надел на палец кольцо — тонкое, серебряное, с выцветшей бирюзой.
— Это мать моя носила, — сказал он. — Потом жена моя.
А теперь тебе передаю.
Носи, не снимай.
Пусть оно тебя бережёт.
Арина заплакала, прижалась к его руке.
— Спасибо, тятя, — прошептала. — Спасибо за всё.
Старик погладил её по голове, и они сидели так, пока за окном не погасла последняя заря. А в доме было тепло, и хмель, сухой и голый, шелестел за стеной, обещая новую весну.
***
Зима в тот год выдалась снежная, лютая. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а в избах стёкла покрывались ледяными узорами, которые не таяли до полудня.
Арина топила печь дважды в день, но холод всё равно пробирался сквозь стены, заставлял кутаться в тулупы и сидеть ближе к теплу. Мартын Степаныч, однако, держался.
Он окреп, начал понемногу ходить по избе, а к Рождеству даже вышел на крыльцо, опираясь на клюку, и долго смотрел на сугробы, на заиндевевшие берёзы, на дым, который вился над крышами.
— Хорошо, — сказал он, втягивая носом морозный воздух.
— Хорошо, что пожил ещё.
Арина стояла рядом, поддерживала его под локоть.
На ней был новый платок, синий, с белыми цветами — тот самый, что мать приносила летом, а она всё берегла.
Теперь достала, потому что день был праздничный.
Иван обещал прийти к вечеру, принести гостинцев и поговорить с Мартыном Степанычем о свадьбе.
О разводе он уже хлопотал.
Ездил в город, подавал бумаги, и в сельсовете сказали, что дело пустяковое — Степан не возражал, вдову свою новую не бросал, и на развод подписал, даже не глядя.
Арина, когда узнала, долго сидела молча, потом вышла в сени и заплакала.
Не от жалости — от облегчения. Словно камень с души упал.
Иван нашёл её там, обнял, и они стояли, слушая, как за стеной Мартын Степаныч тихонько поёт псалмы.
К весне всё решилось. В марте, когда снег осел, почернел, а по утрам зазвенела капель, Иван и Арина расписались в сельсовете.
Свадьбу не играли — решили, что не к чему лишний раз языки чесать. Только сходили в церковь, к отцу Николаю, и он обвенчал их тихо, без гостей, при одном Мартыне Степаныче.
Старик стоял у аналоя, держа в руках свечу, и плакал — от радости, от того, что дожил, от того, что Арина наконец-то нашла своё счастье.
После венчания вышли на паперть. Солнце светило ярко, слепило глаза, и с крыш падали звонкие капли. Арина щурилась, улыбалась, и Иван, глядя на неё, чувствовал, как сердце его переполняется такой благодарностью, какой не было даже в тот день, когда он вернулся с войны живым.
— Ну, жена, — сказал он, обнимая её, — теперь ты моя.
— А ты мой, — ответила она и прижалась к нему.
Мартын Степаныч стоял в сторонке, опираясь на клюку, и смотрел на них. Потом подошёл, положил руку Ивану на плечо.
— Бери её, — сказал он. — Бери.
Она добрая, верная.
Не обижай.
— Не обижу, — ответил Иван. — Обидеть такого человека — себя не уважать.
Весна в тот год пришла дружная, быстрая.
Как только сошёл снег, поле зазеленело, и Арина с Иваном принялись за работу.
Теперь она была не одна. Иван вставал затемно, шёл в поле, а она управлялась по дому, доила корову, кормила свекра. Мартын Степаныч уже почти не вставал с печи — силы уходили, как вода в песок, — но он был спокоен и тих, только молился подолгу, глядя на икону. Арина часто сидела рядом, и он рассказывал ей о молодости, о покойной жене, о том, как строил этот дом, как сажал хмель у плетня, чтобы было красиво и чтобы сберечь от лихих людей.
— Хмель, он как жизнь, — говорил старик, глядя в окно, где уже проклюнулись первые зелёные усики. — Сначала тянется, ищет опору. А как найдёт — так и растёт, и цветёт, и плодоносит. А без опоры — стелется по земле, гниёт, пропадает.
— Вы про себя, тятя? — спрашивала Арина.
— И про себя, и про тебя, — отвечал он. — Ты свою опору нашла. Слава Богу.
В мае, когда хмель уже вовсо вился по плетню, закрывая его густой зелёной листвой, пришла весть из города. Варвара прибежала запыхавшаяся, с красным лицом.
— Арина! — закричала ещё от калитки. — Арина, слышала?
— Что? — Арина вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— Степан твой… бывший… уехал. Говорят, с той вдовой, что приютила его, разругался, и уехал куда-то на север. На заработки, говорят. А может, и насовсем.
Арина молчала.
Она стояла, глядя на дорогу, на пыль, которая вилась над ней, и чувствовала… ничего. Пустоту. Там, где раньше была боль, где была обида, где была злость, теперь было пусто, как в поле после жатвы. Только ветер гулял, да хмель шелестел.
— Ну и пусть, — сказала она наконец. — Ему там и дорога.
Варвара ушла, разочарованная, что не вызвала бурной реакции.
Арина постояла ещё немного, потом вернулась в дом.
Мартын Степаныч смотрел на неё с печи, ждал.
— Степан уехал, — сказала она. — На север.
Старик кивнул, отвернулся к стене. Она знала, что он плачет — тихо, беззвучно, чтобы она не видела.
Не стала утешать
. Слёзы эти были нужны ему, как исповедь, как молитва.
В июне они с Иваном перебрались в его избу.
Решили, что Мартыну Степанычу будет спокойнее в своём доме, а они будут рядом, каждый день приходить, ухаживать.
Арина долго не могла привыкнуть к новой избе — чужие стены, чужие запахи, всё не так, как у себя.
Но Иван был рядом, и это успокаивало.
По ночам она прижималась к его широкой груди, слушала, как бьётся его сердце, и чувствовала себя в безопасности. Наконец-то, после стольких лет, она могла не бояться, не ждать, не вздрагивать от каждого скрипа.
— Хорошо тебе со мной? — спрашивал Иван, обнимая её.
— Хорошо, — отвечала она. — Как в раю.
А он смеялся, гладил её по волосам и говорил, что рай — это когда есть с кем хлеб делить и когда есть за кого Бога молить.
Летом они работали в поле с утра до вечера. Иван косил, Арина ворошила сено, и они почти не разговаривали — слова были ни к чему. Иногда он подходил к ней, вытирал пот со лба, и она видела в его глазах то, что заставляло её сердце биться чаще. Он был уже немолод, седой, со шрамом на лице, но для неё он был самым красивым, самым сильным, самым родным.
Однажды, в конце июля, когда хмель уже выпустил первые шишки, Арина сидела у ручья — на том самом месте, где когда-то плакала, где мечтала, где впервые поняла, что любит Ивана.
Теперь она сидела здесь и смотрела на воду, которая бежала, звенела, переливалась на солнце.
Вода была чистая, холодная, и в ней отражалось небо, высокое, синее, бесконечное.
— О чём задумалась? — спросил Иван, подходя сзади.
— О жизни, — ответила она. — О том, как всё было и как стало.
— И как?
— Хорошо стало, — она взяла его за руку. — Только… жалко мне его.
— Кого? — он знал, о ком она говорит, но спросил.
— Степана. Он один теперь, на севере.
Никому не нужный.
Иван сел рядом, обнял её за плечи.
— Он сам свой путь выбрал, — сказал он.
— Ты его простила?
— Простила, — она кивнула. — Давно уже.
Только больно от этого не легче.
— Пройдёт, — он поцеловал её в висок. — Всё проходит. А мы с тобой будем жить, детей растить, стареть вместе.
Это и есть счастье.
Они сидели у ручья, пока солнце не начало клониться к закату. Вода текла, журчала, и казалось, что время остановилось, что этот миг будет длиться вечно. Иван сорвал травинку, пустил по воде, и она поплыла, кружась, исчезая в вечерней дымке.
— Пойдём, — сказал он. — Холодает.
Они пошли домой, держась за руки. Над полем вставал туман, сизый, густой, и в этом тумане терялась дорога, терялись дома, терялась вся прошлая жизнь, оставляя только настоящее — тихое, ясное, долгожданное.
Осенью Мартын Степаныч стал сдавать. Он почти не вставал, только пил молоко и молился. Арина и Иван дежурили у его постели по очереди. В ноябре, на Покров, он попросил принести его на крыльцо — попрощаться. Они укутали его в тулуп, вынесли. Он долго смотрел на хмель, который уже пожелтел, осыпался, только сухие плети тянулись к небу.
— Сажали мы его с женой, — сказал старик. — Молодыми были. Думали, всю жизнь проживём, а она рано ушла. А хмель остался. Каждую весну просыпается, каждую осень засыпает. Так и я… Теперь засну.
— Тятя, не говорите так, — заплакала Арина.
— Пора, дочка, — он погладил её по голове. — Всему своё время. Ты счастлива?
— Счастлива, — прошептала она.
— Ну и хорошо. А за меня не плачь. Я там, с матерью вашей, свижусь. Передам ей привет.
Он закрыл глаза, и они внесли его в избу. Через три дня он умер. Тихо, во сне, с улыбкой на губах. Арина плакала, а Иван стоял рядом, держа её за руку, и смотрел на икону, где горела лампада. На улице моросило, и хмель шелестел под окнами, как будто шептал что-то прощальное, тихое.
Похоронили Мартына Степаныча на деревенском кладбище, рядом с женой. Арина посадила на могиле хмель, чтобы вился, обвивал крест, чтобы каждую весну просыпался и напоминал о том, что жизнь продолжается.
Прошёл год.
Арина и Иван жили мирно, дружно. Она родила сына, назвали его Мартыном — в честь деда.
Иван ходил с ним на руках, сиял, и шрам на его лице казался не страшным, а даже красивым. Варвара, заглянувшая однажды в гости, всплеснула руками:
— Ну, Арина, счастье-то какое! А говорили, не нужна ты никому!
— Не нужна, — усмехнулась Арина, — да нашёлся один.
— Нашёлся, — Варвара покосилась на Ивана, который возился с малышом.
— Нашёлся, и слава Богу.
Летом, когда хмель снова закрыл плетень густой зеленью, Арина сидела на крыльце, держала сына на руках, и смотрела на дорогу.
По ней шли люди, ехали телеги, бежали дети, и всё было как всегда. Но для неё этот мир стал другим — светлым, добрым, полным надежды.
Иван подошёл, сел рядом.
— О чём думаешь? — спросил.
— О том, что хорошо, — ответила она. — Хорошо, что хмель вырос.
Хорошо, что ты есть. Хорошо, что сын наш.
— Будет ещё лучше, — он обнял её. — Всё будет хорошо.
Они сидели, глядя на закат. Солнце садилось за лесом, небо полыхало красным, золотым, и хмель, озарённый этим светом, казался не зелёным, а огненным, живым, тянущимся вверх, к небу, к новой жизни. И Арина знала: всё, что было, — горе, боль, унижения, — всё это осталось в прошлом. А впереди — долгое, мирное счастье, которое она заслужила, которое выстрадала, которое выходила своими руками, своей душой, своим сердцем.
— Люблю тебя, — сказала она Ивану.
— И я тебя, — ответил он.
И они замолчали, слушая, как шелестит хмель, как смеётся сын, как где-то вдали запевает гармошка, и жизнь, такая простая и такая прекрасная, текла дальше, как тот ручей за околицей, который не останавливается ни на миг.
. КОНЕЦ.