Итак, о Денисе Ивановиче Фонвизине.
Предком «из перерусских русского» писателя был немецкий барон Питер фон Визен, попавший в плен при Иване Грозном, во время Ливонской войны, и поступивший на русскую службу. И фамилия (von Wiesen) до середины XIX века писалась и как Фон-Визен, и как Фон-Визин. Автор первой биографии драматурга П.А.Вяземский писал именно так. Однако известно, что отец писателя, Иван Андреевич, был первым в роду, кто начал писать свою фамилию так, как мы привыкли её видеть (вспомним пушкинское замечание из предыдущей статьи). По свидетельству многих современников, именно образ отца Фонвизин позже воплотил в своём любимом герое Стародуме.
В конце жизни в автобиографических записках «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях» Фонвизин писал об отце, что он «был характера весьма вспыльчивого, но не злопамятного; с людьми своими обходился с кротостию, но, невзирая на сие, в доме нашем дурных людей не было». И с особой гордостью замечает: «Наконец, должен я сказать к чести отца моего, что он, имея не более пятисот душ, живучи в обществе с хорошими дворянами, воспитывая восьмерых детей, умел жить и умереть без долга».
И.А.Фонвизин занимал достаточно высокие посты (был статским советником, членом Государственной ревизион-коллегии). Один из младших братьев писателя, литератор и переводчик, стал впоследствии директором Московского университета. Другой брат – отец декабриста Михаила Фонвизина, о жене которого столько написано в связи с её утверждением, что именно она послужила прототипом Татьяны Лариной.
Фонвизин был одним из первых учеников университетской гимназии Московского университета: он поступил в её дворянское отделение в год открытия, в 1755-ом (будущему писателю было десять лет), был награждён серебряной и двумя золотыми медалями, а сам вспоминал годы обучения с иронией (отметив, правда: «самая справедливость велит мне предварительно признаться, что нынешний университет уже не тот, какой при мне был»). Он рассказывал: «Я скажу в пример бывший наш экзамен в нижнем латинском классе. Накануне экзамена делалося приготовление; вот в чём оно состояло: учитель наш пришёл в кафтане, на коем было пять пуговиц, а на камзоле четыре; удивлённый сею странностию, спросил я учителя о причине. "Пуговицы мои вам кажутся смешны, — говорил он, — но они суть стражи вашей и моей чести: ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле четыре спряжения; итак, — продолжал он, ударя по столу рукою, — извольте слушать всё, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь; если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. С спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете". Вот каков был экзамен наш!» Цитата огромна, но разве можно сократить её?
Будет и ещё рассказ, об учителе географии («Учеников у него было только трое»): «Товарищ мой спрошен был: куда течёт Волга? "В Чёрное море", — отвечал он; спросили о том же другого моего товарища; "в Белое", — отвечал тот; сей же самый вопрос сделан был мне; "не знаю", — сказал я с таким видом простодушия, что экзаменаторы единогласно мне медаль присудили. Я, конечно, сказать правду, заслужил бы её из класса практического нравоучения, но отнюдь не из географического».
Тем не менее, Фонвизин подведёт итог: «Как бы то ни было, я должен с благодарностию воспоминать университет. Ибо в нем, обучась по-латыни, положил основание некоторым моим знаниям. В нём научился я довольно немецкому языку, а паче всего в нём получил я вкус к словесным наукам».
А, наверное, главное воспоминание – о поездке в Петербург: в 1760 году в числе лучших учеников Фонвизин вместе с братом «для показания основателю университета плодов сего училища» был привезён в Петербург и представлен куратору университета И.И.Шувалову. «Сей добродетельный муж, которого заслуг Россия позабыть не должна, принял нас весьма милостиво и, взяв меня за руку, подвел к человеку, которого вид обратил на себя почтительное мое внимание. То был бессмертный Ломоносов!»
И ещё одно впечатление: «Но ничто в Петербурге так меня не восхищало, как театр, который я увидел в первый раз отроду... Действия, произведённого во мне театром, почти описать невозможно: комедию, виденную мною, довольно глупую, считал я произведением величайшего разума, а актёров — великими людьми, коих знакомство, думал я, составило бы моё благополучие». Вспоминает он знакомство «с покойным Фёдором Григорьевичем Волковым, мужем глубокого разума, наполненного достоинствами» и «с славным нашим актёром Иваном Афанасьевичем Дмитревским, человеком честным, умным, знающим».
Наверное, без этих ярких впечатлений не было бы великого Фонвизина. А Дмитревский, о ком он скажет, что с ним «дружба до сих пор продолжается», впоследствии станет первым Стародумом в знаменитой комедии.
*********
Когда же начали создаваться фонвизинские произведения?
В начале 1760-х годов было написано два сатирических стихотворения: «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке», и «Лисица-Кознодей». Мне кажется, если бы Фонвизин написал только их, он всё равно оставил бы свой след в литературе. «Вкус к словесным наукам» явно даёт себя знать.
Первое из них автор назовёт «одой». Но ода эта слишком необычна: в ней смешаны высокий и низкий «штили» («Сумнение его тревожить начало, наморщились его и харя и чело»). Автор задаёт своим слугам один и тот же вопрос: «На что сей создан свет?» Ответа он не получит, сам признается: «И сам не знаю я, на что сей создан свет!» - но услышит немало интересных наблюдений, а одно из высказываний Ваньки стало широко известным:
Попы стараются обманывать народ,
Слуги — дворецкого, дворецкие — господ,
Друг друга — господа, а знатные бояря
Нередко обмануть хотят и государя;
И всякий, чтоб набить потуже свой карман,
За благо рассудил приняться за обман.
Кстати, Пушкин, характеризуя своего Савельича, именно отсюда возьмёт определение «и денег, и белья, и дел моих рачитель».
Второе произведение – «баснь».
Г.П.Данилевский в романе «Мирович» изображает беседу Фонвизина с Ломоносовым, где прославленный поэт скажет: «Лиса-Кознодей восхитительна» (кознодеем в те годы называли проповедника).
Фонвизин изображает похороны Льва, когда «Лисица-Кознодей,.. с смиренной харею, в монашеском наряде», будет петь хвалы покойному и прозвучит замечательное «Он скотолюбие в душе своей питал». Слово «скот» будет использоваться Фонвизиным и в своём исконном значении (животное вообще – «Стекалися туда скоты со всех сторон»), и в том, в каком чаще всего употребляем его мы.
А Крот заметит, что это «лесть подлейшая»:
Я Льва коротко знал: он был пресущий скот,
И зол… и бестолков, и силой вышней власти
Он только насыщал свои тирански страсти.
И мы услышим рассказ о страшных судьбах его подданных, подробности которого сводятся к одному:
Трон кроткого царя, достойна алтарей,
Был сплочен из костей растерзанных зверей!
В его правление любимцы и вельможи
Сдирали без чинов с зверей невинных кожи;
И словом, так была юстиция строга,
Что кто кого смога, так тот того в рога.
Но Собака ответит, что «дивиться» тому, «что знатному скоту льстят подлые скоты», может лишь тот, кто «никогда не жил меж людьми»…
«Сатиры смелый властелин» делает первые шаги…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
"Путеводитель" по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь