В детстве мой мир ограничивался стенами старой квартиры, где в дальней комнате, за вечно закрытой дверью, затаилось нечто. Там жил мой прадед. Я боялся его до дрожи, хотя не мог объяснить почему. Он почти не выходил на свет, лишь изредка проскальзывал тенью по коридору. Его разум давно превратился в лабиринт: он творил странные, злые вещи — портил проводку, пакостил спящим родственникам, а потом с ледяным спокойствием указывал пальцем на меня, маленького ребенка. Казалось, он питался моим страхом.
В конце концов, его одержимость родной деревней взяла верх, и его увезли. Огромная пенсия инвалида войны сделала его желанным гостем у дочерей, но ненадолго. Спустя пару лет старик ушел в землю.
Тогда и начался настоящий кошмар.
Сначала это были просто тени. Каждую ночь в моих снах квартира преображалась: по углам корчились безликие твари, а за спиной всегда стоял кто-то огромный и исполненный первобытной злобы. Люди забывают 99% своих снов, но один врезался в мою память, словно клеймо.
Мы с бабушкой заперты в тесном пространстве. Она прижимает меня к себе, пытаясь закрыть своим телом, спрятать в углу. А из дверного проема, из непроглядной тьмы, тянутся иссохшие, костлявые руки прадеда. Его глаза — две пустые глазницы, полные могильной земли, а голос, похожий на шелест сухой листвы, настойчиво повторяет: «Отдай… Отдай его мне…»
Когда я рассказал об этом бабушке, её лицо приобрело цвет пепла. В ту неделю сны прекратились — резко, будто кто-то перерезал нить.
Лишь спустя два десятилетия, сидя на той же кухне, бабушка открыла мне правду. Оказалось, мой детский лепет напугал её до смерти. Она, истово верующая в Христа, в тот раз не погнушалась обратиться к женщине, чьи знания лежали далеко за пределами церковных канонов.
Ведьма сказала ей прямо:
«Твой отец горит в аду. Там жарко и одиноко, и он пришел за единственной чистой душой в вашем роду, чтобы облегчить свои страдания. Он тащит внука за собой в бездну».
Странно, но «знахарка» не взяла денег. Она лишь велела немедленно бежать в храм, ставить свечи у определенных ликов и, главное, освятить квартиру, чтобы закрыть портал, через который мертвец проникал в наш мир. Бабушка исполнила всё в точности. Именно в тот день старик перестал приходить ко мне.
Сейчас, когда я смотрю на бабушку, я вижу в её глазах тот же холодный блеск страха. Она призналась: отец вернулся. Теперь он приходит к ней. Но в этих снах он уже мало похож на человека — то мелькнет копыто под подолом старой шинели, то исказится лицо в зверином оскале. Он не зовет её, нет. Он просто ждет. Словно караулит у входа в ту самую тьму, из которой когда-то тянул руки ко мне.
Совпадение? Возможно. Но холод, который разливается по спине при мысли о «валерии в валенке», кажется слишком реальным для простой игры воображения.