Это случилось в середине девяностых. Мне тогда только стукнуло семнадцать — возраст, когда море по колено, а страх кажется чем-то из разряда кино. Стоял апрель. В тот год паводок был нещадным: реки вздулись, почернели и поглотили всё живое в округе. Мы с Николаем и Михаилом решили, что это идеальное время для рыбалки.
Натянули тяжелые, пахнущие пылью и нафталином советские бушлаты, закинули сети в старую плоскодонку и вышли в разлившийся океан мутной воды. Нашим пристанищем стал крошечный клочок земли на краю затопленного леса — островок метров двести в длину, зажатый между глухой чащей и бесконечной водной гладью. Вокруг на километры — ни души. Только торчащие из воды скелеты мертвых деревьев.
Вечерело. Мы развели костер, чтобы хоть как-то разогнать сырой холод. В ход пошла припасенная бутылка — не ради пьянства, а чтобы унять дрожь в костях. К полуночи веселье угасло само собой. Тьма вокруг была такой плотной, что казалась осязаемой. Огонь костра выхватывал лишь пятачок земли, а дальше — черная пропасть.
Тишину нарушил Михаил. Его голос прозвучал как треск ломающегося льда:
— Слышите?
Мы замерли. Из темноты, со стороны леса, донесся отчетливый хруст. Шаг. Еще один. Тяжелый, вязкий звук, будто кто-то вытаскивает ноги из глубокого ила. Но мы-то знали: там, за кругом света, под ногами должна быть сухая хвоя и ветки.
И тут он вышел.
Мозг отказывался принимать увиденное. К костру сделал шаг мужчина. На нем был безупречный, иссиня-черный строгий костюм. Галстук затянут так туго, что кожа на шее казалась синей. В руке он сжимал кожаный дипломат, а на голове сидела щегольская шляпа. В апреле. В лесу. Посреди наводнения.
Но страшнее всего было другое. Его одежда была абсолютно сухой. Ни одной капли воды, ни пятнышка грязи, хотя он только что пришел со стороны затопленной низины.
Мужчина остановился у самого края огня. Он не смотрел на нас — его взгляд был прикован к пламени. Он медленно пригнулся, выставил вперед ладони, и я почувствовал, как по спине пробежал ледяной разряд. Его кожа в свете костра отливала восковой белизной, а из-под ногтей вытекала темная, густая жидкость, напоминающая речную тину.
Он грел руки около минуты. Мы сидели парализованные, не в силах даже вдохнуть. Воздух вокруг костра вдруг стал тяжелым и запах застоявшейся, болотной воды.
Мужчина резко разогнулся. Он не произнес ни слова, не взглянул в нашу сторону. Просто сделал несколько шагов назад, в ту сторону, где за деревьями стояла глубокая вода, и… растворился. Не ушел, а именно исчез, будто его съела сама темнота. Не было ни звука всплеска, ни хруста веток. Только мертвая тишина.
— Что… что это за прикид был? — сиплым, чужим голосом выдавил Николай спустя вечность.
— Откуда он тут взяться мог? — эхом отозвался Михаил, вжимаясь в бушлат.
Мы вскочили, сорвали с пояса единственный фонарь и принялись неистово светить по сторонам. Луч разрезал темноту, шарил по кустам, выхватывал стволы сосен. Никого. На песке у костра не осталось ни одного следа — ни ботинок, ни примятой травы. Только небольшое влажное пятно, пахнущее речным илом и старой смертью.
В ту ночь мы не сомкнули глаз. Сидели спина к спине, вслушиваясь в каждый шорох, пока серый рассвет не прогнал тени. Утром Михаил наотрез отказался оставаться на острове. Мы переправили его на «большую землю» и только потом, вдвоем с Колей, трясущимися руками сняли пустые сети.
Прошло уже много лет. Порой, когда мы собираемся семьями, вспоминаем уже со смехом данную историю, пугая ей жен и детей.
Со своей семьей, к слову, я проезжаю данное место каждый год, едем мы дальше по реке, там хороший пляж и отличные виды, но пока мы едем через пойму, то до сих пор в моих жилах стынет кровь.