В коридоре пахло хлоркой. Вдоль стены сидели женщины — молодые, постарше, с бледными лицами и опущенными взглядами. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Потому что здесь все знали: ты сама виновата, что сюда пришла.
Так выглядел советский абортарий в любом городе страны — от Москвы до Красноярска.
А теперь цифра, от которой трудно сразу прийти в себя: в 1964 году в одной только РСФСР было зарегистрировано 5,6 миллиона абортов. Пять с половиной миллионов. В год. В одной республике. При этом на каждые 100 живых рождений приходилось 300 абортов. Это не демография. Это какой-то другой разговор.
И вот что интересно. Государство, которое создало всё это, называло себя первым в мире защитником прав женщин.
Это не случайность. Это закономерность, которую стоит рассмотреть внимательно.
СССР первым в Европе легализовал аборты — ещё в 1920 году. Постановление народных комиссариатов гласило: операции разрешены бесплатно в советских больницах. Звучало прогрессивно. Но с самого начала в этом была одна принципиальная оговорка: аборт — вынужденная мера, нравственный долг женщины — рожать советских граждан.
Иначе говоря: можно, но стыдно.
Прошло совсем немного времени, и власти заметили неудобное: число абортов растёт, а рождаемость падает. Ответом стало не развитие контрацепции. Ответом стал запрет.
В 1936 году Сталин подписал постановление, криминализирующее аборты. Теперь за подпольную операцию грозили штрафы женщинам и тюрьма врачам. Рождаемость скакнула вверх — ненадолго. А потом случилось то, что всегда случается при запретах: женщины просто перестали обращаться к врачам.
Подпольные аборты делали в подвалах. Делали прачки, повивальные бабки, люди без медицинского образования. Секретный отчёт 1937 года содержит описание самодельных инструментов, которыми пользовались такие «специалисты». Женщины, у которых начинались осложнения, не шли в больницу — потому что врач обязан был донести на пациентку. Некоторые просто тихо умирали дома.
Запрет продержался до 1955 года.
Когда его сняли, волна оказалась такой силы, что пик пришёлся на 1964-й — те самые 5,6 миллиона в РСФСР. СССР уверенно занял первое место в мире по числу абортов на душу населения. Для сравнения: в США легализовали аборты только в 1973 году, в Великобритании — в 1967-м, во Франции — в 1975-м.
Страна с «самыми прогрессивными правами женщин» опередила всех. Но не потому, что женщинам было так хорошо.
Потому что не было больше ничего.
Советская фармакология не производила современных контрацептивов. Презервативы были — толстые, невзрачные, с характерным запахом. Убедить мужчину их использовать удавалось не всегда. Оральных таблеток не существовало в свободном доступе. О методах предохранения не говорили врачи, не писали газеты, не учили в школах.
В ход шли горячие ванны. Пижма. Кровохлёбка. Прерванный акт, который «муж делал, чтобы поберечь».
И когда всё это не помогало — шли в абортарий.
Сама процедура была такой, что слово «медицина» к ней подходило с трудом.
Аборты делали без анестезии. Не «иногда» и не «в отдельных случаях» — практически всегда, вплоть до 1990-х годов. Максимум, на что можно было рассчитывать бесплатно — укол новокаина. Врач мог включить радио на полную громкость — чтобы не так слышно было. По воспоминаниям одной москвички, наркоз ей всё-таки дали, но, по её словам, казалось — только для того, чтобы не было сил громко стонать.
Если были деньги и связи, можно было достать ампулу «рауш-наркоза» — препарата, отключавшего сознание на пять-семь минут. Ровно столько, сколько нужно. Стоила ампула около 50 рублей. При средней женской зарплате в 120.
Это не преувеличение. Это медицинская практика, которую историки и журналисты начали описывать открыто только в годы перестройки.
После операции женщина получала больничный лист. В графе «диагноз» стояло слово «аборт». Этот листок нужно было отнести на работу.
Начальство читало. Коллеги знали.
Аборт был законной процедурой — и одновременно поводом для презрения. «Аборт — это неприлично, даже у замужних», — говорила в интервью гинеколог той эпохи. Что уж говорить об одиноких женщинах. Это был позор, который нельзя было скрыть, потому что государство само встраивало его в документооборот.
Некоторые платили врачам, чтобы в справке написали «бытовая травма». Другие уходили в криминальные схемы — туда, где анонимно, где не нужно бумаг, где не узнает коллектив.
Круг замыкался.
И всё-таки миллионы женщин через это проходили. Снова и снова. Статистика фиксирует случаи, когда за жизнь женщина делала пятнадцать, двадцать абортов. Не потому что она была безответственной. Потому что другого инструмента у неё просто не было.
Назовём вещи своими именами: советская система не регулировала рождаемость. Она перекладывала всю ответственность за неё на тело женщины — и при этом делала этот процесс максимально болезненным, унизительным и публичным. Боль была инструментом. Не лечебным — карательным. Предполагалось, что если будет достаточно мучительно, женщина «одумается».
Она не одумывалась. Просто потому что выбора не было.
Большинство об этом не думает. А зря — потому что история советских абортов это не история про «тогда». Это история про то, что происходит, когда репродуктивный выбор женщины становится государственным вопросом, а не личным.
Статистика абортов в СССР долгие годы была засекречена — относилась к категории «декретных сведений», не подлежащих публикации. Последние официальные сборники с данными вышли в 1925 и 1926 годах. Потом — тишина. Почти на шестьдесят лет.
Молчание было частью системы.
Женщины молчали в коридорах абортариев. Молчали дома. Молчали перед начальником с листком нетрудоспособности в руках. И только сейчас — спустя десятилетия — эти голоса начинают звучать в воспоминаниях, в архивах, в интервью с теми, кто был там.
Они прошли через это. Большинство — без наркоза.