Помню, как сейчас, тот июльский денек. Солнце припекает так, что даже мухи сонные летают, а в воздухе стоит густой дух медоносов и пыльной дороги. Дверь моего медпункта тихо скрипнула, и на пороге появилась Любочка, наша новая жительница. Горожанка, художница. Вместе с мужем своим, Андреем, купили они старый дом Захаровых на краю села, у самого леса. Тихие такие, приветливые. Он что-то там с деревом мастерит, а она картины пишет.
Вошла она, а сама не своя. Лицо бледное, глаза на мокром месте, а в руках держит букетик… только не из цветов, а из полыни горькой да чертополоха. Комкает его в руках, а пальчики дрожат.
- Валентина Семёновна, - говорит тихо, - дайте мне валерьянки, что ли. Сердце из груди выпрыгивает.
Я молча налила ей в граненый стаканчик капель, воды подала. Села она на кушетку, выпила залпом, и слезы сами собой по щекам покатились. Не стала я ее торопить. Знаю я, что иные раны словом не залечишь, им сперва выйти надо, выплакаться.
- Опять Нина, - выдохнула она, когда немного успокоилась.
Ну, я так и подумала. Нина Петровна Завьялова. Соседка их. Женщина она, конечно, по-своему приметная. Дом у нее - не дом, а картинка. Ни травинки лишней, цветы все по линеечке, дорожки песком посыпаны. Чистота такая, аж глазам больно. Только вот чистота эта не в душе у нее, а только снаружи. А внутри - желчь да зависть. Ей все не так, все не по ее. Вся деревня от нее стонет, но терпит - старый человек, что с нее взять.
А уж как Люба с Андреем поселились, так у Нины и вовсе покой пропал. Видите ли, они порядок не соблюдают. У них, понимаете ли, на участке не тюльпаны в ряд, а ромашки с васильками вперемешку растут. «Сорняки разводят! - кричала она мне на прошлой неделе у автолавки. - Вся зараза ко мне в огород летит!»
А то, что ребята эти заброшенный, бурьяном поросший участок в цветущий луг превратили, это она в упор не видела. Ей порядок подавай, как на кладбище.
- Она мне этот букет на крыльцо бросила, - шепчет Люба. - И кричала на всю улицу, что мы неряхи, что от нас одна грязь и запустение. Что она на нас управу найдет. Андрей вышел, хотел поговорить, а она на него с кулаками чуть не кинулась.
Смотрю я на эту девочку городскую, тоненькую, как былинка, и сердце кровью обливается. Приехали за тишиной да покоем, а нашли змею под боком.
- Ты, Любушка, не принимай близко к сердцу, - говорю ей. - Собака лает - ветер носит.
- Да как же не принимать, Валентина Семёновна? Мы ведь со всей душой. Хотели, чтобы красиво было, как на лугу. А тут такое… Может, и правда, зря мы сюда приехали.
Вот ведь как бывает, милые мои: один человек своей злобой может другому всю жизнь отравить. И самое страшное, что ведь не докажешь ничего. У Нины своя правда, железобетонная.
Лето шло, а война соседская не утихала. То Нина мусор им под калитку подсыплет, то председателю жаловаться побежит, что они по ночам шумят, хотя тише них во всем Заречье только мыши в подполе. Андрей, бедный, и так к ней, и эдак - все без толку. Словно в стену гороховую стучится. Люба и вовсе из дома выходить перестала, все у своего мольберта сидит, только глаза у нее потухли совсем.
А в начале августа пришел ко мне Андрей. Мрачный, как грозовая туча.
- Валентина Семёновна, не могу больше. Люба ночами не спит, все плачет. Решили мы… продавать дом. Не вышло у нас с деревенской жизнью.
У меня аж сердце в пятки ушло. Как же так? Из-за одной ведьмы злой люди от мечты своей отказываются.
- Погоди, Андрюша, не руби с плеча, - говорю. - Дай срок. Может, образумится она.
А он только рукой махнул.
- Да не образумится. Это порода такая. Ей в радость, когда другие мучаются.
А через пару дней опять заглянул ко мне и рассказал такое, отчего я сперва даже не нашла, что сказать. Рядом с их участками был еще один, пустующий. Совсем заросший, с развалившейся избушкой. Он-то и был главным источником страданий Нины Петровны. Она всем уши прожужжала, что там гадюшник, рассадник крапивы и змей, и требовала, чтобы кто-нибудь навел там порядок.
- Я узнал, чей он, - говорит Андрей, и в глазах у него блеснул какой-то незнакомый, стальной огонек. - Хозяева давно в городе, продают за бесценок. Мы бы и сами купили, да денег нет. Но я нашел покупателя.
И смотрит на меня так, что я понимаю - дело тут нечисто. В хорошем смысле, конечно.
Через неделю к этому заброшенному участку подъехал старенький «Москвич» с прицепом, из которого высыпала целая орава народу. Отец - мужик плечистый, руки как два ковша, звать Иваном. Жена его, Мария, - женщина крупная, голосистая, и пятеро ребятишек, мал мала меньше. От двух до десяти лет.
Они вышли из машины и давай по участку бегать, кричать, смеяться. Иван тут же прицеп разгружать начал - какие-то доски, железяки. Оказалось, он кузнец, мастер на все руки, решил в деревне мастерскую свою открыть.
Нина выскочила на крыльцо, как ошпаренная. Увидела это столпотворение, и лицо у нее вытянулось.
- Это что еще такое? - кричит она через забор. - Кто такие?
- Соседями будем! - весело крикнул ей Иван, сгружая с прицепа старую наковальню. - Семья Сидоровых!
Нина аж задохнулась от возмущения. Она-то мечтала, что участок купит какой-нибудь тихий дачник, который разобьет там газон и посадит туи. А тут - кузница, пятеро детей, шум, гам…
- Какая еще кузница?! - визжит она. - Вы мне тут грохотать будете с утра до ночи! И дети ваши мне все цветы вытопчут!
- Ну, без грохота в моем деле никак, - развел руками Иван. - А детки у меня смирные. По большей части.
Знаете, дорогие мои, я в тот день мимо проходила, по делу шла. И видела лицо Нины. На нем было такое… такое горькое прозрение. Она смотрела на этих живых, шумных, настоящих людей и, кажется, впервые поняла, что ее выдуманные проблемы с «сорняками» Любы и Андрея были просто пылью. Она так долго молила вселенную избавить ее от «беспорядка», что вселенная услышала ее и послала ей настоящий, живой, громкий, пахнущий дымом и детством «беспорядок».
Всю следующую неделю на участке Сидоровых кипела жизнь. Стучал молоток, визжала пила, смеялись дети, лаяла приблудившаяся собачонка. Иван с сыновьями разбирали старую избушку, а Мария с дочками уже разбивала огород, что-то напевая.
Нина сидела на своей идеальной веранде, как каменное изваяние, и молча смотрела на все это. Больше она не кричала. Не жаловалась. Будто все силы у нее ушли.
Апогей, как говорят ученые люди, случился в воскресенье. Я как раз шла от Любы, заносила ей баночку малинового варенья. Смотрю, а самый младший Сидоров, карапуз лет трех, в одних штанишках, подбежал к забору Нины. В руке у него был зажат пушистый одуванчик. Он просунул свою крохотную ручку между штакетинами и протянул цветок Нины, которая как раз вышла поливать свои безупречные розы.
- Баба, на! - сказал он чисто и звонко.
Нина замерла. Она смотрела то на одуванчик - злейший сорняк по ее меркам, - то на чумазое, улыбающееся ей лицо. Я думала, сейчас она как закричит, как уберет его руку…
А она медленно, очень медленно, опустилась на корточки. Ее сухие, узловатые пальцы осторожно взяли этот солнечный цветок. Она не улыбнулась. Но и не нахмурилась. Она просто смотрела на этот одуванчик в своей руке, и плечи ее вдруг как-то обмякли, будто из нее выпустили весь воздух, всю ее многолетнюю злобу.
С тех пор она не изменилась в один миг, нет, так только в сказках бывает. Но она перестала воевать. Иногда я вижу, как она стоит у забора и смотрит, как носятся по участку чужие дети. А Люба с Андреем снова смеются, и на их участке по-прежнему цветут ромашки и васильки, и этот цветущий луг кажется самым мирным местом на земле.
Вот и думай потом, что лучше: идеальный, но мертвый порядок, или живая, шумная, несовершенная жизнь? Как считаете, дорогие мои, может, иной раз и нам нужен такой вот «одуванчик», чтобы напомнить, что в жизни главное?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.