Настя стояла у раковины, губкой с усилием счищая пригоревший жир со сковороды. Окно на кухне было открыто, но воздух всё равно казался спёртым и тяжёлым. За её спиной в гостиной работал телевизор. Муж, Дима, вернулся с работы час назад и теперь, развалившись на диване, листал ленту новостей на телефоне, фоном слушая какой-то сериал.
Настя посмотрела на свои покрасневшие пальцы, потом перевела взгляд на стол. Она просила его просто убрать за собой чашку из-под кофе. Чашка стояла на том же месте, крошки от бутерброда рассыпались по скатерти, а носки, сброшенные прямо посреди прохода в коридоре, так и лежали серым комком.
Она выключила воду и вышла в коридор. Молча подняла носки, отнесла их в корзину для белья, затем вернулась на кухню, взяла чашку и поставила её в посудомоечную машину.
— Дима, — тихо сказала она, вытирая руки полотенцем.
— Мгм? — не отрываясь от экрана, отозвался он.
— Я просила тебя убрать за собой чашку. И носки лежат не в корзине уже третий день.
— Ну и что? Подумаешь, чашка. Ты бы её всё равно мыла, раз уж встала, — лениво ответил он, зевнув.
— В этом не дело. Дело в том, что ты даже не пытаешься это замечать.
Дима оторвал взгляд от телефона и с искренним недоумением посмотрел на жену. Он действительно не понимал, почему у меня такой уставший и злой голос.
— Насть, ну чего ты опять на пустом месте скандалишь? У меня тяжелый день. Клиент сорвал сделку, я гонял по городу. А ты мне тут с чашкой и носками…
— И с грязной сковородой, — добавила она, кивнув в сторону кухни. — И с разбросанными по всей ванной твоими футболками, и с тем, что я уже полгода прошу тебя хотя бы раз в неделю пропылесосить.
— Я не умею нормально пылесосить, — отрезал он, снова отворачиваясь к телефону.
— А я, по-твоему, умела? Я научилась. Я научилась готовить, стирать, гладить, планировать бюджет. А твоя мама, видимо, считала, что это женские обязанности и тебя это не касается.
Дима резко сел на диване. Лицо его стало напряжённым.
— Мою маму не трогай. Она меня воспитала, спасибо ей.
— Воспитала? — Настя горько усмехнулась. — Дима, ты не умеешь сварить себе яйца. Ты не знаешь, где у нас лежат пакеты для мусора. Ты искренне считаешь, что если ты принес зарплату, то всё остальное в доме делается само собой, магическим образом. И я уже устала быть этой магией.
Она подошла к дивану и села в кресло напротив. В глазах стояли слезы, но я сдерживалась.
— Я выходила замуж за мужчину, партнёра. А чувствую себя сиделкой при великовозрастном ребёнке. Я не хочу тебя учить, как мыть за собой тарелку, мне это унизительно. Я хочу, чтобы тебя этому научили до меня. Я устала быть твоей мамой.
— Ну так не будь ей! — вдруг вспылил Дима. — Я не просил тебя пилить меня каждый день! Если тебе не нравится бардак — убери.
— А если я не уберу? — тихо спросила Настя.
— В смысле?
— Если я сейчас встану, пойду в спальню и лягу спать. А посуда останется в раковине, еда на плите, а твои рубашки для завтра — не поглаженными. Что тогда?
Дима пожал плечами, стараясь не смотреть ей в глаза.
— Ну, тогда будет бардак.
Настя посмотрела на него долгим тяжелым взглядом. В этот момент она увидела не мужа, которого любила когда-то за лёгкий нрав и уверенность. Она увидела человека, которого оберегали от быта всю жизнь. Человека, который искренне считал, что забота о доме — это генетическая особенность женщины, а не навык, который осваивают оба.
— Дима, я сейчас скажу страшную вещь, — её голос дрогнул. — Когда ты уходишь на работу, я вздыхаю с облегчением. Потому что дома мне становится легче. Мне не нужно ни за кем убирать, мне не нужно никого просить сходить в душ, мне не нужно чувствовать себя нянькой. Это ненормально. Жена не должна радоваться тому, что муж ушёл.
Повисла тишина. Телевизор всё так же что-то вещал, но никто его не слушал.
Дима молчал. Впервые в его глазах промелькнуло что-то похожее на испуг. Он вдруг понял, что она говорит не о носках и чашке. Она говорит о границе, за которой их брак просто перестанет существовать.
— А если я попробую? — глухо спросил он, отводя взгляд. — Ну, научиться. Ты только не ори.
— Я не хочу учить, — устало повторила Настя, опуская голову. — Я хочу, чтобы тебе самому было стыдно жить в свинарнике. Чтобы ты сам видел, что мусорное ведро переполнено. Я не могу научить тебя видеть. Это должны были сделать твои родители, пока ты был маленьким.
Она встала и пошла в спальню. Через минуту Дима услышал, как закрылась дверь в другую комнату. Он остался один посреди гостиной, окруженный разбросанными журналами, пультом, который он никогда не клал на место, и собственной чашкой, которую так и не удосужился донести до кухни.
Он потер лицо руками и прошептал в пустоту:
— И что мне теперь, в интернете смотреть, что ли, как суп варить?
Но ответа не последовало. Настя уже не слышала. Она лежала в темноте и думала о том, сколько ещё нервов у неё осталось, чтобы воспитывать чужого сына, которого кто-то когда-то забыл научить элементарному: дом — это не только стены, это работа двоих.