— Оля, открывай! Мы знаем, что ты дома!
В дверь колотили так, что, казалось, старая деревянная обивка сейчас треснет по швам. Стучали методично, настойчиво. Судя по глухому звуку — пинали ногами.
Оля отряхнула ладони от въедливой серой пыли. Она как раз разбирала верхние полки в отцовской спальне, до которых руки не доходили последние пять лет. Стряхнула несуществующую соринку с рукава домашнего халата. Поправила пояс.
В коридоре заскрежетало в скважине. Брякнула верхняя задвижка. Оля потянула дверь на себя.
На пороге стояла тетя Маша. Ее любимый бордовый берет съехал набок, пухлое лицо густо покраснело от подъема на третий этаж без лифта. Дышала она тяжело, со свистом. Из-за ее массивного плеча выглядывал двоюродный брат Витя. Одет он был в новенькую, явно недешевую дутую куртку.
Отец умер сорок дней назад. Все эти годы Оля ухаживала за ним одна. Родня испарилась из их жизни почти сразу после первого инсульта. Они ограничивались дежурными звонками на дни рождения, быстро сворачивая разговор, если речь заходила о лекарствах. Зато сегодня явились при полном параде.
— Ну здравствуй, племянница, — тетя Маша по-хозяйски отодвинула Олю плечом.
Она тяжело шагнула в квартиру, сразу занимая собой половину тесной прихожей.
— Долго еще прятаться собиралась? Трубку не берешь, дверь не открываешь. Мы уже думали полицию вызывать.
Витя прошмыгнул следом. Наклоняться и расшнуровывать ботинки он не стал, просто вытер подошвы о коврик, оставляя на нем грязные разводы. Шагнул прямо на чистый ламинат.
— Я не прячусь, — сухо ответила Оля, закрывая дверь на щеколду.
— Я убиралась в спальне. Телефон на беззвучном в комнате лежит. Вы по какому вопросу? Без звонка.
Тетя Маша поставила свою необъятную кожаную сумку прямо на чистую полку обувницы. Оглядела прихожую так, словно видела ее впервые. Демонстративно провела коротким пальцем по раме старого зеркала.
— По какому вопросу? — хмыкнула она, брезгливо вытирая палец о подол своего плаща.
— Сорок дней прошло, Оля. Пора и честь знать. Мы с Витенькой специально выждали, чтобы по-людски все было. Не тревожили тебя. Горевали в стороне.
Оля облокотилась на стену возле вешалки.
— Не тревожили? Вы и на поминках-то не особо перетрудились. Пришли, поели салатов, сказали тост про светлую память и уехали. Даже со стола убрать не помогли.
Тетя Маша возмутилась так искренне, что берет на ее голове качнулся.
— А что нам там было делать? Я женщина пожилая, у меня давление скачет. Мне эти стрессы ни к чему!
Она начала расстегивать пуговицы плаща.
— Я брата любила, царство ему небесное, но здоровье-то у меня одно! Тем более у вас там народу набилось, дышать нечем.
Витя тем временем уже прошел на кухню по-хозяйски, не спрашивая разрешения. Оттуда донесся хлопок дверцы старенького холодильника.
— Да ладно тебе, мам, че ты начинаешь, — донесся из кухни голос брата.
Через минуту он вернулся в прихожую. Витя жевал кусок сыра, который Оля утром отрезала себе на завтрак, но так и не успела съесть.
— Нормально все сделали, — Витя проглотил еду и вытер губы тыльной стороной ладони.
— Оль, ты не кипятись. Мы же по-братски пришли поговорить. Семейный совет, так сказать. Решить, как дальше жить будем.
Оля сцепила пальцы перед собой.
— Совет о чем? О моей жизни?
Тетя Маша переглянулась с сыном. Это был тот самый взгляд, которым родственники обмениваются перед тем, как начать делить чужое имущество. Цепкий, оценивающий.
Она оставила плащ на пуфике и прошла вглубь коридора. Заглянула в пустую отцовскую комнату. Ощупала взглядом старую советскую стенку, полированный стол, потертый ковер на полу.
— О квартире, деточка, — елейным голосом начала тетя Маша.
— Квартира-то хорошая. Трешка. Хоть и ремонт старенький, обои менять надо, и дух этот старческий выветривать... Но район спальный, метро в двух шагах. Инфраструктура! Пора ее продавать.
Оля молча смотрела на родственницу.
— Мы с Витенькой посовещались на семейном совете, — продолжала тетя Маша, восприняв молчание племянницы как согласие.
Она подошла ближе.
— Тебе тут одной слишком жирно будет. Ты девушка не замужняя, детей нет. Мужика в доме не предвидится. Зачем тебе такие хоромы? Только коммуналку зря платить.
Витя утвердительно кивнул, соглашаясь с каждым словом матери.
— Ну да, Оль. А у меня ипотека висит. Мне расширяться надо, Машка вон второго ждет. В однушке мы друг у друга на головах сидим.
Он засунул руки в карманы куртки.
— Треть тебе, остальное нам с мамой. Справедливо же. Кровь не водица, как говорится. Дед же эту квартиру получал от завода, значит, отцово имущество на всех поровну делится.
Оля неторопливо подошла к обувнице. Аккуратно, двумя пальцами взяла тяжелую сумку тети Маши за ручки и сдвинула на край, чтобы та не царапала полировку.
— Справедливо? — переспросила она. Голос звучал неестественно ровно.
— А где вы были последние пять лет, родственники? Когда отец слег?
Тетя Маша сразу подобралась, как бойцовая собака перед прыжком. Ей явно не понравилось, что разговор свернул с обсуждения квадратных метров на прошлое.
— Началось в колхозе утро! Я так и знала, что ты попрекать начнешь! Всегда ты была жадная до чужого добра!
— Не попрекать. Спрашивать.
Оля сделала шаг вперед, вынуждая тетю Машу отступить от двери спальни.
— Где вы были, когда у отца случился второй инсульт и его парализовало? Когда он перестал ложку в руках держать?
Витя замялся. Потоптался на месте, явно чувствуя себя неуютно под прямым взглядом двоюродной сестры.
— Оль, ну ты же знаешь, у меня тогда проект горел на работе. Я сутками пахал на дядю.
Он попытался сделать лицо страдальца.
— А потом машину разбил по гололеду, деньги на ремонт нужны были срочно. Я же предлагал вам по десятке в месяц скидывать! Просто потом с деньгами туго стало...
— Ага, — кивнула Оля. — Проект. Машина. Туго с деньгами.
Она перевела взгляд на тетю Машу.
— А у вас? Что было у вас, когда мне нужно было срочно купить противопролежневый матрас за тридцать тысяч, а зарплату на заводе задержали на две недели?
Тетя Маша всплеснула руками.
— У меня спина! У меня грыжа позвоночника! Мне тяжести таскать категорически запрещено!
Она повысила тон, чтобы заглушить собственные оправдания.
— Как бы я его ворочала? Я тебе русским языком говорила — сдай его в интернат! Там профессионалы работают, они за такими ухаживают. Ты сама захотела в благородную сиделку играть. Твой выбор!
Оля скупо улыбнулась. Эта холодная усмешка не сулила родственникам ничего хорошего.
— Мой выбор. Понятно. То есть памперсы менять, судна мыть и ночами не спать — это мой выбор и моя проблема.
Она уперлась взглядом в брата.
— А как трешку делить — так мы семья, кровь не водица и дед получал?
Тетя Маша сжала челюсть. Она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. В их семье она всегда считалась непререкаемым авторитетом, чье слово было законом.
— Ты зубы-то мне не заговаривай! — рявкнула она, переходя в открытое наступление.
Она ткнула пальцем в сторону Оли.
— По закону мы прямые наследники! Я сестра родная, Витенька — единственный племянник. Нам платный юрист на консультации все по полочкам разложил.
Витя согласно закивал, поддерживая мать.
— Если ты не хочешь по-хорошему договариваться и документы нести, мы в суд пойдем, — продолжала наседать тетя Маша.
Она понизила голос до угрожающего шипения.
— Квартиру опечатают до выяснения. Будешь на улице свои права качать, пока мы судиться будем!
Витя примирительно поднял руки, играя роль доброго следователя.
— Да ладно, мам, не пугай девку. Оль, ну че ты упираешься рогом? Мы же не выгоняем тебя на мороз.
Он достал из кармана телефон и покрутил его в руках.
— Продадим, купим тебе однушку на окраине. Хватит тебе одной за глаза. А нам деньги сейчас нужнее. Не доводи до суда, хуже будет. Затаскаем по инстанциям.
Вполне ожидаемо. Оля давно ждала этого визита. Она прекрасно знала эту породу людей: они всегда вспоминают о родственных связях только тогда, когда начинает пахнуть легкими чужими деньгами.
Оля отвернулась от них. Сделала три шага к встроенному шкафу в коридоре.
— Ничего продаваться не будет, — вполголоса произнесла она, открывая дверцу шкафа.
Витя хмыкнул. Уверенность сестры его немного сбила с толку, но он быстро взял себя в руки.
— Ну а че, реально судиться хочешь? Нам юрист сказал, дело верное. Дед квартиру получал, мы докажем, что...
— Я хочу по факту, — перебила его Оля.
Она потянулась к верхней полке и достала оттуда плотную синюю папку на пластиковой кнопке. Щелкнула застежкой. Достала несколько плотных белых листов, скрепленных степлером.
Оля молча протянула бумаги тете Маше.
— Вот, почитайте на досуге. Чтобы юристам зря деньги за платные консультации не платить.
Тетя Маша недоверчиво выхватила документ. Витя тут же заглянул ей через плечо, пытаясь рассмотреть шапку документа. Они замолчали. Слышно было только, как монотонно гудит старый холодильник на кухне.
Тетя Маша щурилась, пытаясь разобрать мелкий шрифт без очков. Ее губы беззвучно шевелились, проговаривая сложные юридические формулировки, в которых она явно путалась.
— А где в этой бумажке про мою долю сказано? — наконец выдавила она.
Она подняла растерянный, непонимающий взгляд на племянницу.
— Нигде, — как ни в чем не бывало ответила Оля.
Она присела на край пуфика возле обувницы. Аккуратно расправила подол халата на коленях.
— Это договор пожизненного содержания с иждивением. Проще говоря — договор ренты.
Оля обвела рукой коридор.
— Мы с отцом оформили его еще три года назад. Эта квартира по всем государственным документам принадлежит мне уже три года. Она вообще не входит в наследственную массу. Вам нечего делить.
Витя заморгал, переводя растерянный взгляд с гербовой бумаги на сестру и обратно. Уверенность слетела с него за секунду.
— Да ладно тебе, Оль. Че за бред ты несешь? Зачем вам был нужен договор? Ты же дочь родная. Это незаконно! Своим же продавать!
— Затем, — Оля посмотрела брату прямо в глаза, не отводя взгляда.
Она сделала короткую паузу.
— Затем, что лечение стоило немало. Сиделка, когда я была на сутках на работе. Импортные лекарства, массажисты, спецпитание, пеленки. Я тянула это одна.
Оля указала на комнату отца.
— Отец был в здравом уме до последнего дня. Он прекрасно понимал, что вы явитесь делить метры, как только его не станет. Он сам это предложил.
Тетя Маша слушала, и ее лицо менялось от растерянности к ярости.
— Поэтому мы пошли к нотариусу и все оформили по закону, — чеканя слова, закончила Оля. — По факту, я эту квартиру у него купила. Своими деньгами, своим потерянным временем и своей сорванной спиной.
Тетя Маша затряслась от гнева. Бумага в ее руках громко зашуршала.
— Да это филькина грамота! — заголосила она, переходя на визг.
Она замахнулась папкой в сторону Оли.
— Ты его обманула! Больного, немощного человека вокруг пальца обвела! Я прямо завтра в прокуратуру напишу!
Она брызгала слюной, окончательно потеряв лицо.
— Я докажу, что он невменяемый был! Что ты его таблетками пичкала и силой заставила подписать!
Оля указала взглядом на открытую дверь подъезда, которую она специально не стала закрывать на замок.
— Пишите. Там к договору скрепкой приколота справка из психоневрологического диспансера. Нотариус специально вызывал дежурного психиатра на дом прямо в день подписания.
Она встала с пуфика.
— Врач зафиксировал полную дееспособность и ясный ум. Оспорить это невозможно. Я вас услышала, тетя Маша. А теперь — на выход. Обеденный перерыв окончен.
Тетя Маша еще пыталась возмущаться. Она кричала на весь подъезд, грозила небесными карами, самыми дорогими судами в городе, полицией и эффектом бумеранга. Называла Олю змеей подколодной, воровкой и неблагодарной дрянью.
Но Витя уже ничего не говорил. Он сильно побледнел. Молча забрал из трясущихся рук матери документ, бросил его на обувницу.
Он схватил тетю Машу за рукав плаща и грубо потянул на лестничную клетку. Витя, в отличие от матери, умел читать официальные бумаги с печатями. Он догадался, что ловить здесь больше абсолютно нечего.
Спустя две недели, возвращаясь с работы, Оля проверяла почтовый ящик. Среди рекламы суши и квитанций за коммуналку лежал пустой бумажный конверт. Без марок и обратного адреса. Видимо, родня все-таки раскошелилась на платную консультацию к юристу и получила подтверждение, что договор ренты с таким пакетом документов оспорить невозможно.
Больше в ее дверь никто не стучал.
