Конвоир вытащил её из барака на двадцать третий день голодовки. Варвара Брусилова уже не могла идти сама. Она весила меньше сорока килограммов, но в лагерном деле против её фамилии стояла пометка: «особо опасна».
Ей было тридцать восемь лет, и это был последний раз, когда её видели живой.
Свёкор, прославленный генерал Брусилов, к тому времени уже одиннадцать лет покоился на Новодевичьем, преданный земле Советами с полными воинскими почестями. Невестка его ляжет в братскую яму на Беломорканале, без имени и без креста.
Читатель спросит: за что? И в этом вся история.
До революции её звали Варвара Котляревская, и будущее сулило ей совсем другую жизнь. Отец её дослужился до тайного советника и решал судьбы людей в Киевской судебной палате (рано оставил семью, в 1909-м, когда дочери исполнилось десять).
Дед по матери, профессор Остроумов, лечил пол-Москвы и оставил по себе такую память, что в Сокольниках его именем назвали сразу две улицы.
Варвара окончила гимназию, свободно говорила на трёх европейских языках и играла на фортепиано. Казалось бы, обычная дорожка московской барышни из хорошего дома.
В 1916 году, когда ей было шестнадцать, она записалась на курсы медицинских сестёр и стала ухаживать за ранеными в московских госпиталях. Война докатилась даже до арбатских переулков, хотя бы запахом карболки и бинтов.
А потом в её жизнь вошла фамилия Брусилов.
Фронт осенью шестнадцатого ненадолго затих, и сын генерала Брусилова, молодой гвардейский офицер Алексей, вырвался в отпуск. Побывал в Москве у отца, а потом погостил у дяди Бориса в подмосковном Глебово, где тот купил усадьбу незадолго до войны. Там они и встретились.
Генерал-отец, узнав о намерении сына жениться, покачал головой и написал жене: «Крайне смущён такой неожиданностью». Невесту он видел однажды, ещё до войны, на баварском курорте Бад-Киссинген, где Варвара с бабушкой оказались соседями Брусиловых по обеденному столу в гостинице. Тогда ей было четырнадцать. Теперь шёл восемнадцатый год.
2 июля 1917 года (в Петрограде уже вовсю митинговали, а на фронте разваливались целые полки) молодые обвенчались в Никольской церкви села Гребнево Богородского уезда. Свадьба оказалась весёлой, а счастье коротким.
Читатель, наверное, ждёт рассказа о мирной семейной жизни, но...
Через четыре месяца после венчания, 2 ноября, осколок артиллерийского снаряда раздробил ногу свёкру. Генерал Брусилов жил тогда с семьёй на Пречистенке, рядом со штабом Московского военного округа, и во время штурма штаба красногвардейцами снаряд влетел прямо в окно.
Восемнадцатилетняя Варвара взяла на себя уход за раненым стариком. Восемь месяцев в лечебнице, две операции. Она приходила к нему каждый день.
В августе 1918 года ЧК арестовала и свёкра, и мужа. Дядя мужа, Борис Алексеевич Брусилов, сгинул в Бутырской тюрьме (каково это, читатель, получить такое известие в голодной Москве восемнадцатого года?).
Варвара в те месяцы таскала передачи в Кремль, где свёкра держали на гауптвахте, на себе, по обледенелым мостовым, с грудным ребёнком на руках. Генерала через два месяца отпустили под домашний арест. Мужу повезло меньше, тот полгода просидел.
После освобождения оба, и отец, и сын, вступили в Красную армию. Генерал Брусилов в мемуарах позже признавался:
«Любил я его горячо, но отцом был весьма посредственным».
Сын получил под командование кавалерийский полк и ушёл на фронт. В 1920 году он не вернулся с фронта. По одним сведениям, попал в плен к дроздовцам, а оттуда не возвращались. По другим, что именно с ним случилось, так и осталось невыясненным. Варваре было двадцать лет, когда она стала вдовой с маленьким сыном.
А свёкор тем временем делал карьеру.
В 1920 году генерал Брусилов подписал обращение к офицерам Врангеля с призывом сложить оружие и вступить в Красную армию. Тысячи поверили и сдались, а в Крыму их ждала братская яма.
Жена генерала, Надежда Владимировна, писала в дневнике, что Брусилов «тяжко переживал свою ошибку, но продолжал служить новой власти».
К 1923 году он занимал должность главного инспектора кавалерии РККА. Его невестка в это время сидела на скамье подсудимых.
Дело было так.
В 1922 году большевики начали кампанию по изъятию церковных ценностей (под предлогом помощи голодающим Поволжья).
Варвара, глубоко верующая, примкнула к тем прихожанам, которые открыто протестовали. 3 апреля её арестовали. В конце апреля в зале Политехнического музея начался суд, который газеты подавали как разгром церковной контрреволюции. На скамье подсудимых теснились пятьдесят четыре человека, священники и миряне вперемешку.
Одиннадцати из них трибунал приговорил к высшей мере, и двадцатитрёхлетняя Варвара Брусилова попала в этот список. Зарубежные корреспонденты тут же окрестили её «русской Жанной д'Арк».
Для пятерых приговор привели в исполнение (четырёх священников и одного мирянина), шестерых помиловали.
Варвару помиловали тоже, заменив приговор пятью годами заключения. На суде, когда председатель трибунала Бек зачитывал приговор, она не опустила глаз. Соузница вспоминала потом, что Брусилова выслушала приговор стоя и молча перекрестилась.
Из тюрьмы она отправила письмо на самый верх, Ленину.
Это было не прошение (этого она бы себе не позволила), а вызов на бумаге.
Она писала, что спокойно глядела в лицо приговору весь месяц одиночного заключения после приговора. Что никакой вины за ней и за другими не было. И заканчивала вопросом: «У Вас, именующего себя вождём русской революции, я спрашиваю: какими словами, если не кровавой расправой, назвать Ваш революционный суд?»
Отдельно досталось обновленческому епископу Антонину, который хвастался в печати, что спас осуждённых от исполнения приговора.
Варвара ответила:
«Знает ли он, что не все захотят принять этот дар от его запятнанных кровию рук!»
И подпись: «В. И. Брусилова».
В двадцать втором году написать такое человеку, по чьему секретному письму Политбюро как раз организовывало эти расправы, могла только женщина, которой было нечего терять.
Через четырнадцать месяцев Варвару выпустили. Вероятно, помогло заступничество свёкра, к тому времени генерала на советской службе.
Он же, по всей видимости, устроил её в только что основанную газету «Красная звезда», редактором и переводчиком. Невестка, сидевшая за церковь, стала править тексты для армейской газеты безбожников.
В марте 1926 года генерала Брусилова не стало. Заступиться за Варвару стало некому.
Языки, которыми она владела, привели её в 1927 году в московскую контору американского телеграфного агентства United Press. Платили там в валюте, работа была по душе. Варвара не учла того, что любая связь с иностранцами в те годы означала тень на личном деле, а для бывшей подсудимой «церковного процесса» тень эта была чернее сажи.
Весной тридцатого года за ней пришли снова. ОГПУ предъявило шпионаж в пользу Англии (почему не Америки, раз работала на американцев, в архивах ни слова). Приговорили к десяти годам лагерей.
Этап на Соловки, но навигация уже закончилась, и Варвару отправили в Кемь, а оттуда на остров Анзер, в совхоз при восьмом Соловецком отделении. Бывшую переводчицу «Красной звезды», знавшую три языка, поставили чистить коровник.
А вот дальше начинается та часть истории, от которой перехватывает дух.
Варвара отказалась покоряться. Она протестовала против условий содержания, требовала человеческого обращения, писала жалобы.
В мае 1934 года её обвинили в отравлении скота на лагерном совхозе и приговорили к высшей мере во второй раз.
После кассации приговор заменили двумя годами довеска к основному сроку. А в декабре того же тридцать четвёртого грянул выстрел в Смольном, и по лагерям покатилась волна «профилактических» дел.
Варваре пришили «одобрение выстрела в Смольном» и добавили ещё три года. К тому времени она уже вела переписку с Екатериной Пешковой, первой женой Горького, которая ещё пыталась помогать политическим.
Варвара писала ей без жалоб на себя, скорее отчитываясь, как офицер:
«О прожитых в заключении годах я не жалею; они морально дали мне больше, чем отняли».
И в том же письме, ни строчкой не попросив о себе, добавила: «Никаких хлопот о смягчении участи прошу не предпринимать».
Последние три года её жизни уместились бы в одну строку лагерного формуляра.
Сто сорок два дня она отказывалась от еды. Работать тоже отказалась и оформила отказ письменно (в лагере, читатель, где за куда меньшее ставили к стенке).
Лагерное начальство, привыкшее ломать людей голодом и карцером, не знало, что делать с женщиной, которая не ломалась.
В меморандуме тройки НКВД Карельской АССР от 2 сентября 1937 года (документ сохранился) о ней написано, что заключённая Брусилова «своими многочисленными заявлениями и троекратной голодовкой добивалась устройства личной жизни в лагере, за время пребывания в лагере не работала».
На полях, по разнарядке о зачистке от враждебных элементов, тройка поставила третью и последнюю в её жизни высшую меру.
Привели его в исполнение 10 сентября 1937 года, у посёлка возле восьмого шлюза Беломорканала, среди карельских болот. Ей было тридцать восемь.
Имя ей вернули через полвека, Варвара была реабилитирована в 1989-м.
А осенью 2023 года на стене арбатского дома в Староконюшенном переулке, откуда её увезли в последний раз, появилась маленькая табличка «Последнего адреса». От Варвары Ивановны Брусиловой осталась эта табличка и одна-единственная фотография, сделанная в заключении.