«Воронцов - вандал, придворный хам и мелкий эгоист», - писал Пушкин в частном письме.
А вот что писал о том же Воронцове Лев Толстой: человек редкого европейского образования, мягкий и ласковый в обращении с низшими.
Один из двоих врал или оба говорили правду, но каждый свою.
Но прежде чем разбираться с этой загадкой, читатель, перенесёмся на тридцать лет назад от одесских ссор, в самое пекло Бородинского поля, где утром 26 августа 1812 года молодой генерал Михаил Воронцов стоял перед своей дивизией на Семёновских флешах и ждал первой атаки маршалов Даву и Нея.
Ждать пришлось недолго. Более ста французских орудий ударили по позициям, и отборная наполеоновская пехота пошла в лоб. Гренадёры Воронцова держались три часа, не отступив ни на шаг, и дрались штыками, когда кончались заряды.
Сам Воронцов позднее вспоминал:
«Я был ранен мушкетной пулей в бедро в ходе нашей первой контратаки на флеши, моя бравая дивизия была полностью расстроена: от четырёх тысяч осталось не более трёхсот».
Когда кто-то потом обронил, что дивизия «исчезла с поля», Михаил Семёнович поправил: «Она исчезла на поле».
Раненого генерала привезли в Москву, в семейный дом на Немецкой улице. Там уже стояли двести подвод, присланных из фамильного имения Андреевское, что во Владимирской губернии, чтобы вывезти картины и фамильную бронзу.
И вот тут Воронцов сделал вещь, за которую в наше время поставили бы памятник, а в 1812 году просто покачали головой.
Он приказал разгрузить все подводы, вещи побросать на пол, а на телеги уложить раненых солдат и офицеров его дивизии; по дороге на Владимир велено было подбирать всех, кого встретят. Имущество осталось французам.
По словам врача Андреевского, в имении разместили около пятидесяти генералов и офицеров и более трёхсот рядовых. Госпиталь обходился графу в восемьсот рублей ежедневно, а при выписке каждый солдат получал тулуп, бельё и десять рублей.
Читатель вправе спросить, откуда у русского генерала такие замашки. А замашки, надо сказать, были английские, и корни их тянулись прямо в Лондон, где батюшка нашего героя, граф Семён Романович Воронцов, просидел послом без малого двадцать два года.
Семён Романович и сам был человек непростой.
В молодости он сражался при Ларге и Кагуле, штыком выбивал турок из редутов и отбил у янычар сорок орудий. Потом ушёл в дипломатию, был назначен в Лондон и там прижился так крепко, что после отставки в 1806 году домой уже не вернулся.
Жену, Екатерину Алексеевну, он потерял рано, потому что она угасла от тяжёлой болезни в Венеции, где Семён Романович служил посланником, и молодой дипломат стал вдовцом с двумя малышами.
Вскоре он получил назначение в Лондон и перебрался туда с детьми. Сына Михаила, будущего героя Бородина, он вырастил англичанином. Мальчик говорил по-английски раньше, чем по-русски, учился у лучших лондонских преподавателей и был, по всем меркам, настоящим молодцем.
Крёстная мать у мальчика, к слову, была не из скромных. Екатерина Великая собственноручно крестила маленького Михаила, когда Семён Романович привёз его показать в Петербург.
Но вот что удивительно, этот английский мальчик, выросший в Лондоне и свободно читавший Горация в оригинале, в двадцать один год добровольцем ушёл воевать на Кавказ.
Не ко двору, не в адъютанты, а прямиком в окопы. По словам современников, отец был против, но спорить с сыном не стал, потому что сам когда-то делал то же самое. Воронцовы, видать, были таковы: служить, коли взялся, то не напоказ.
Вот, читатель, перед нами человек, который при Бородине потерял дивизию, отдал раненым двести подвод с фамильным добром, потом командовал русским корпусом во Франции (и заплатил из собственного кармана полтора миллиона рублей долгов, которые наделали его офицеры по парижским ресторанам, для чего продал одно из своих имений).
В 1823 году его назначили генерал-губернатором Новороссии, и здесь Воронцов развернулся.
Одесса обязана ему Приморским бульваром и знаменитой лестницей, да ещё правом беспошлинной торговли, которое кормило город полвека.
В Крыму, под горой Ай-Петри, он затеял дворец, который строили двадцать лет (с 1828 по 1848 год) и который обошёлся в девять миллионов рублей.
Признаюсь, я долго не мог понять, как Воронцов решился на такую затею. Архитектором-то был англичанин Эдвард Блор, придворный зодчий британской короны, достроивший Букингемский дворец и спроектировавший его знаменитый фасад с балконом.
Блор, к слову, ни разу в Крыму не побывал и работал по описаниям. Стены выложили из местного диабаза, фундамент залили свинцом для сейсмоустойчивости, а южный фасад оформили в мавританском стиле с арабской вязью. Северный же остался чисто английским.
И вот как раз в ту пору, когда граф обустраивал Одессу и закладывал дворец, к нему прислали ссыльного поэта.
Пушкину было двадцать четыре года. Жалованье ему положили семьсот рублей, то бишь деньги, на которые генерал-губернатор не стал бы заказывать ужин в собственном доме.
«Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое», — жаловался Пушкин в письмах друзьям.
Граф же, прошедший Бородино и Краон, ставил вопрос проще. Ты чиновник, будь добр работай, а стихи, мол, тут ни при чём.
Не скрою от читателя, что отношених между Ворнцовым и Пушкиным испортились из-за дамы.
Жена Воронцова, Елизавета Ксаверьевна, урождённая Браницкая, была хороша собой и умна. Пушкин влюбился, он рисовал её профиль на полях рукописей и посвящал ей стихи. При отъезде из Одессы она подарила поэту старинный перстень-печатку с сердоликом, и он носил его до последнего дня.
Тот перстень потом принадлежал Жуковскому, после него Тургеневу, который мечтал передать его Толстому, но кольцо в итоге оказалось в Пушкинском музее Александровского лицея, откуда было украдено в марте 1917 года и пропало навсегда.
Но злые языки, сказывают, шептали, что Пушкин был для графини всего лишь ширмой. Настоящим предметом её сердца был Александр Раевский, дальний родственник и старая любовь. По воспоминаниям современников, Раевский однажды перегородил карету графини с хлыстом в руках прямо посреди улицы, и скандал вышел оглушительный.
А теперь, читатель, мы подошли к тому, ради чего вы открыли эту статью. Почему Пушкин написал свою знаменитую эпиграмму?
Весной 1824 года в Новороссии появилась саранча. Настоящая, не метафорическая. Она пожирала посевы, забивала русла рек, и Комитет министров разрешил снять крестьян с дорожных работ ради борьбы с ней.
22 мая Воронцов выписал предписание за номером 7976:
«Коллежскому секретарю Пушкину отправиться в уезды Херсонский, Елисаветградский и Александрийский для сбора сведений о саранче».
Правитель канцелярии, добрый Казначеев, умолял графа этого не делать.
Вигель, общий знакомый, тоже пытался отговорить.
«Любезный Филипп Филиппович! - выговорил граф, и губы у него, обычно неподвижные, затряслись. - Если вам дорого наше знакомство, не произносите при мне имени этого мерзавца!»
Вигель, по его же словам, после такого объяснения больше заикаться не пытался.
Пушкин, скрипя зубами, поехал. Ему выдали четыреста рублей на лошадей; предписание предполагало три уезда и, вероятно, месяц разъездов.
Поэт управился за неделю и вернулся, не добравшись даже до Елисаветграда. По преданию (которое литературоведы оспаривают, нооспорить не могут), вместо казённого рапорта он сдал в канцелярию стишок:
«Саранча летела, летела и села; сидела, сидела, всё съела и вновь улетела».
Полковник Казначеев, развернувший бумагу, по одной из версий расстегнул ворот мундира, спасаясь от удушья.
Но Пушкин уже не слушал никого.
Княгиня Вяземская сообщала мужу из Одессы, что поэт подал в отставку, ибо «самолюбие его было уязвлено».
А ещё до отставки по рукам разошлись четыре строчки, от которых Одесса загудела, потому что все поняли, о ком речь:
«Полу-милорд,
полу-купец,
полу-мудрец,
полу-невежда,
полу-подлец,
но есть надежда,
что будет полным наконец».
«Полным», это про генерала, потому что Воронцов как раз ждал производства.
Граф ответил прозой. В письме канцлеру Нессельроде он попросил коротко, мол, уберите от меня Пушкина, он, может статься, славный малый и даровитый стихотворец, но держать его в Одессе мне невмоготу. Петербург не отказал.
В июле 1824 года поэта вытолкнули в псковскую глушь, в Михайловское, где его ждали родители и два года деревенской тишины.
...Михаил Семёнович ушёл из жизни в Одессе 6 ноября 1856 года, и город прощался с ним как с отцом-основателем. Его упокоили в крипте Спасо-Преображенского собора; через двадцать четыре года туда же легла Елизавета Ксаверьевна.
Собор стоял ещё восемьдесят лет, покуда в 1936-м его не взорвали. Останки Воронцовых оказались выброшены у кладбищенского забора на окраине Одессы, ордена и оружие из капсулы растащили.
Алупкинский дворец уцелел: в феврале 1945-го в нём жил Черчилль во время Ялтинской конференции.
А четыре строчки пушкинской эпиграммы пережили всё, что от Воронцовых осталось, да пережили и ту страну, которой оба они служили. Каждый по-своему.