Тамара вернулась из санатория в воскресенье вечером с коробкой пирожных из привокзальной кондитерской.
Пирожные назывались «буше» — шоколадные, круглые, по три штуки в ряд. Она купила их Олегу: он любил именно такие, с детства ещё, сам рассказывал — мать иногда покупала, по праздникам. В двадцать два года, когда они только начали встречаться, она запомнила это и с тех пор иногда приносила просто так, без повода. Не часто — но помнила.
Двадцать два года они были вместе. Сошлись молодыми, в двадцать шесть оба. Сын Костя, квартира, дача, которую так и не достроили до конца — каждое лето собирались и каждое лето находилось другое. Обычная жизнь, ничего особенного. Тамара работала переводчиком в торговой компании — японский, немного корейского, это было редкостью и кормило хорошо. Олег был инженером на заводе, работал стабильно, без карьерных взлётов, но и без провалов. Они не были несчастны. Просто — жили.
Вообще-то она должна была вернуться в понедельник. Но в субботу позвонил Семён Аркадьевич, её начальник — звонил редко, только по делу, поэтому Тамара сразу сняла трубку.
— Тамар, выручи. Японцы приезжают во вторник, сделка на волоске. Ты же у нас одна такая — по-японски как на родном. Прилетай завтра, я тебе даже премию добавлю, сама скажи сколько.
Она поторговалась для приличия, согласилась. Они с Олегом как раз копили на новую машину — их старенькая Хонда доживала последние месяцы, механик уже смотрел на неё с сочувствием.
Олег трубку не брал — наверное, спал уже. Она позвонила. Он не ответил.
В такси ей достался молчаливый водитель, что было редкой удачей, и Тамара смотрела в окно. За стеклом темнело, мелькали огни заправок, длинные тени деревьев. Она думала о японцах, о логистике, о том, что нужно освежить терминологию. Ещё думала: хорошо ведь съездила.
Спина почти прошла — та самая, которая ныла уже второй год и от которой она отмахивалась таблетками. Познакомилась с женщиной из Пензы, они вместе ходили на скандинавскую ходьбу каждое утро и разговаривали — про детей, про мужей, про то, как жизнь устроена. Женщину звали Людмила Ивановна, она вышивала крестиком и говорила о своём сыне с такой тёплой гордостью, что Тамара каждый раз почти завидовала — не сыну, а этой интонации.
Домой добралась к половине двенадцатого.
В квартире горел свет.
Тамара открыла дверь своим ключом, поставила чемодан, сняла куртку. Из спальни слышалась музыка — джаз, Олег иногда слушал такое перед сном. Но были и голоса.
Она стояла в прихожей и слушала.
— Останься, — говорил Олег. — Томка только завтра к вечеру.
— Правда?
— Я же говорил...
— Неловко всё-таки.
— Ира, ну что ты. Не первый раз же.
Тамара знала этот голос. Ира Зайцева — они дружили семь лет, с тех пор как оказались в одной очереди в поликлинике с детьми. Потом дети выросли, а дружба осталась. На прошлый новый год они все вместе — Ира, её муж Гена, Тамара и Олег — сидели до трёх ночи и пели под гитару.
— Гена же узнает? — спросила Ира.
— Откуда. Ты же умная женщина. Найдешь что и сегодня сказать...
— Умная, — засмеялась она. — Умная, это да.
Тамара стояла в прихожей и слышала всё это.
Тамара тихо прошла на кухню. Поставила чайник, достала из шкафа три чашки. Открыла коробку с буше.
Она не успела ничего решить — из спальни выплыла Ира. В халате. Тамарином халате — коричневом, махровом, с вышитыми золотом инициалами «Т.Б.», который ей подарили на сорокалетие.
Ира увидела её и остановилась.
Они смотрели друг на друга. Секунду, две.
— Садись, — сказала Тамара. — Чай пить будем.
Из спальни вышел Олег. Увидел их обеих, замер.
Тамара разлила чай. Придвинула коробку с пирожными на середину стола.
— Буше, — сказала она Олегу. — Твои любимые. Из «Северной», там очень хорошие.
Он сел. Ира тоже села — медленно, как садятся, когда не знают, надо ли вообще садиться.
Тамара взяла пирожное, откусила. Шоколад был хороший, не приторный.
— Давно? — спросила она.
Ира молчала. Олег смотрел в стол.
— Давно? — повторила Тамара, не повышая голоса.
— Год, — сказала Ира.
Год. На прошлый новый год они пели под гитару. Гена играл «Машину времени», Ира пела, Тамара подпевала, не попадая в ноты, и все смеялись.
— Ира, — сказала Тамара. — Помнишь, когда вы с Геной ругалась весной? Ты у меня ночевала, мы с тобой до утра на кухне сидели. Ты говорила: «Томка, ты не представляешь, как тебе с Олегом повезло».
Ира покраснела. Не ответила.
— Халат оставь, — сказала Тамара. — Он мой.
Ира встала, ушла в спальню переодеться. Вернулась со своими вещами, молча прошла в прихожую. У двери обернулась — Тамара не смотрела на неё. Слышала, как щёлкнул замок.
Они остались вдвоём.
Олег не говорил ничего. Сидел, смотрел в чашку. Тамара доела пирожное, взяла второе.
За окном был октябрь — тихий, влажный. Кто-то во дворе хлопнул дверью машины.
— Квартира моя, — сказала Тамара. — Мы оба это знаем.
— Том...
— Три дня. Потом чтобы вещи были собраны.
Он поднял голову. Смотрел на неё — искал что-то в её лице, она не понимала что. Может, слёзы. Может, злость. Ни того ни другого не было.
— Всё? — спросил он.
— Всё.
Он встал, ушёл в спальню. Долго там что-то шелестело. Потом хлопнула входная дверь.
Тамара взяла третье пирожное. Потом налила себе не чай — достала из холодильника бутылку белого, которую берегла для гостей. Налила полбокала, выпила медленно, глядя в окно.
Потом её накрыло.
Она вспомнила, как четыре года назад Ира нашла в телефоне мужа переписку и рыдала у неё на кухне до рассвета. Как Тамара говорила: бывает, пройдёт, Гена хороший человек, просто растерялся. Как ездила с Ирой к психологу — просто чтобы та не шла одна, это было страшно. Как давала денег в долг, когда у той провалился проект, и потом сделала вид, что забыла.
Семь лет. Год из них — вот это.
Она вспомнила ещё — как Олег однажды сказал, что она слишком много работает и дом запущен, что другие жёны всё успевают. Она промолчала — подумала, он устал, это пройдёт. Как он смотрел на её маму с таким выражением, словно та всегда некстати приезжала. Как иногда она рассказывала что-нибудь важное — про работу, про что угодно, — а Олег листал телефон и кивал. Один раз она остановилась на полуслове и замолчала. Он не заметил.
Она всё это складывала куда-то, не разбирала. Думала: у всех так. Думала: зато стабильно. Думала: главное — вместе, сын вырос нормальным, квартира есть, работа есть.
За окном шёл дождь — она только сейчас заметила. Мелкий, октябрьский, по стеклу текли косые полосы.
Тамара допила вино, вымыла бокал. Пошла в душ. Потом сняла с крючка халат — тот самый, с «Т.Б.» — и повесила обратно. Ире она его не отдаст. Это её халат.
Развод оформили через полтора месяца.
Это время было странным — не тяжёлым и не лёгким. Просто другим. Тамара ходила на работу, провела переговоры с японцами — сделка прошла, Семён Аркадьевич обрадовался, выписал премию и добавил ещё. Она купила себе новые сапоги, давно хотела. Переставила стол на кухне к окну — так было удобнее, а раньше не переставляла, потому что Олегу нравилось так есть.
Он звонил первые две недели. Говорил разное. Сначала — что она не так поняла. Потом — что надо поговорить, объяснить, что за год всякое бывает. Потом — что они прожили вместе двадцать два года, это не бросают. Тамара отвечала коротко, потом перестала отвечать.
Ира не звонила совсем. Это было правильно.
Однажды в лифте она столкнулась с соседкой Клавдией Фёдоровной — та жила на пятом, знала всех и всё.
— Тамар, говорят, вы с Олегом разводитесь?
— Да.
— Вот как, — Клавдия Фёдоровна покивала. — Значит, надо. Я тоже разводилась, давно. Думала — конец. А потом оказалось — только начало.
Тамара запомнила это. Не потому что стало легче — просто запомнила.
Сыну Косте она рассказала не сразу. Позвонила через три недели, когда уже всё было понятно и слова нашлись. Костя слушал молча, потом спросил: «Мам, ты как?» Она сказала: нормально. Он сказал: приеду в воскресенье. Приехал, они сидели на кухне, он пил чай, она рассказывала — коротко, без подробностей. Косте было двадцать, он не был ребёнком. Когда она закончила, он сказал: «Ты правильно сделала». Больше ничего не добавил, и это было хорошо.
Геннадию Ира сказала сама — не знала, что рассказала, но через неделю после того, как Тамара подала на развод, Геннадий позвонил. Молчал в трубку секунд пять, потом сказал: «Прости». Тамара ответила: «Ладно». На этом всё.
За неделю до финального подписания Олег поймал её у подъезда.
— Тамара. Ты пожалеешь. Я для тебя всё ведь делал, а ты меня вышвырнула как постороннего. Ты чёрствая, бездушная, сухая. У тебя камень вместо сердца, всегда был.
Светило октябрьское солнце. Соседский мальчик гонял мяч у гаражей.
— Олег, — сказала Тамара. — Назови хоть одно, что ты для меня сделал. Одно.
Он открыл рот.
— Одно. Конкретное.
Молчал.
— Ладно, — сказала Тамара. — Не надо.
Она зашла в подъезд. Поднялась на свой этаж, зашла в свою квартиру, закрыла дверь.
На кухне ещё стояла коробка из-под буше — пустая. Она её выбросила, поставила чайник, достала телефон.
Написала Семёну Аркадьевичу: «Во вторник буду. Документы по логистике прислайте заранее, освежу».
Потом написала Косте: «Буду в воскресенье дома, заезжай, если сможешь».
Ответ пришёл сразу: «Буду. Привезти что-нибудь?» — «Буше, — написала она. — Из Северной, там хорошие».
Потом надела куртку и пошла в кондитерскую сейчас. И нечего ждать до воскресенья.
Шла по улице, держала коробку, смотрела на мокрые тополя вдоль тротуара. Октябрь в этом году был хороший — тихий, без резкого холода, с долгим светом по вечерам. Листья лежали под ногами пёстро, их никто не убирал.
Она думала о Людмиле Ивановне из Пензы, с которой они обменялись телефонами в последний день санатория и которая прислала сегодня утром фотографию — вышивка почти готова, петух получился хорошо. Думала о том, что надо позвонить маме — та жила в Коломне, приезжала редко, скучала. Думала: надо пригласить на следующие выходные.
Впереди было много всего. Это было нормально.
Домой она шла не торопясь.