На день Ярилы (22 мая — 1 купалня) вспомним о Берендее и князе Русе Тмутараканском из "Берендеевых сказов". В самой Берендеевой традиции Купальской и Светлояровой образ князя Руса — центральный, ибо власть его рода распространилась далеко от Волги — в Тмутаракань. Его род — "тат", арийский, яров. Подробнее о сей традиции можно прочесть в сборнике, недавно увидевшем свет:
Сказ наш пойдёт о младом князе Русе Зоряниче, что родился на полдне, во Тмутаракане, при царе ромейском Дамиане — Дамианище-истукане. Был сей Рус из рода Тат — славен, и богат.
Со младых лет являл княжич Рус удаль ухарскую, силу богатырскую. Всех воинов княжеских он на ристалах побивал, грудами на земь кидал!
И чудные сказы плелись о Русе, дивные былины о нём слагались — будто рожден он был из яйца златого на горе Алатырской, под звездой богатырской.
И был он ликом светел и красотой небывалой одарён: ножки по колено в серебре, руки по локоть в золоте, а в волосах белокурых звёздами самоцветы сияли — путь ему в ночи озаряли...
Называли его сыном птицы, а матерью почитали внучку дракона, — как о том в древних песнях сказывалось, и на что волхвами указывалось.
Диво то дивное, кое разве присниться во сне, да пригрезиться при луне!
Не по дням, а часам возрастал княжич Рус Тмутараканский. И силу он набирал великую, и уменье воинское в боях лютых от воев могутных.
А как в возраст вошёл — во златое стремя вступил, так и стременем о стремя позванивал, да мечом о щит свой погремливал и очиром в колокол бил.
И тот звон и гром велик во Тмутаракани, слышал князь Дажень-яр за горами в Кияре!
У того ж царя Вахрамея треклятого так и за морем — уши закладывало,а верхи теремов порасшатывало...
И так, наложив сёдлышко богатырское, и взнуздав уздою серебрянной Бурю-коня, вступил княжич Рус во златое стремя.
И помчался он ко Святым горам, да ко тому Кияр-граду златоглавому. И о том граде говорили, что то не просто город с улицами и теремами, а сад, исполненный чудес, будто самоцветами туес.
Стрелой летел княжич Рус младой по полю чистому, волком рыскал он в чащах тёмных, соколом парил над горами и долами.
О любви стихи слагая, подвиг ратный совершая. Конь буланый мчался вдаль, жилы у него — как сталь.
Подъезжал княжич Рус младой ко граду Кияру великому. Он спешил-торопился, дабы с князем Дажень-яром весну-красну на самой Красной горке встретить и сим Вышень-день отметить.
А во стольном граде Кияре, у князя ласкового Дажень-яра были во ту пору пир и гулянье — столование великое. Тут и явился князь Рус — гость желанный-долгожданный, прошёл он через горенку надклетную, и явился прямо к князю Дажню во гридницу его светлую.
Встретил князь Дажень-яр гостя дорогого, чашей медовой привечал его, рядом с собою усаживал, да и стал по чести выспрашивать:
— Гой еси, ты млад-князь Рус сын Зоревич! Как живёшь и поживаешь, чем ты ценишься? И отчего же ты доселе не женишься?
И так отвечал князь Рус великому государю:
— Рад бы я жениться, да где невесту взять? Если что и предлагают, так на что менять?.. Эта слишком молода, та уже стара, та толста, та высока, эта ростом с пядь... Та, как пугало, страшна, волосы — мочало; та сорокою трещит, а лучше бы молчала... Та уныла, будто слякоть, может только плакать... Та хохочет беспрестанно — это тоже странно...
Государь, тоску мою видно не унять, — одному на белом свете век мне вековать...»
Говорил тогда загрустившему княжичу мудрый князь Дажень-яр Киярский.
— Есть и для тебя невеста, не подарок — дар... Та, что правнуку дракона подойдёт под стать, — лучше не сыскать...
И решил тогда премудрый князь Дажень-яр просватать молодого княжича Руса Тмутараканского во далёкое царство Берендеево, что раскинулось широко за Великой Ра-рекою и за Пановой горою...
— Я просватаю тебя в царство Берендеево, ко Марлинке-виле, молодой княжне, но потом не жалуйся о такой жене!..
Начали писать они ярлыки скорописчаты — хартии великие царю Берендею — всё о добром деле — о сватовстве к дочери его деве красной, Марлинке-виле прекрасной...
* * *
Ну и пусть себе пишут, скрипят пером, мы же о другом речи заведём...
Расскажем теперь и о том премудром царе Берендее, и о дочке его — Марлинке-кровинке, от волшебной связи бастардессе — рода вильского принцессе.
И вот было так, во те годы прежние-стародавние, когда молод был сильный князь Берендей, нет его мудрей, — очарован он был дочкой владыки полумира — праотца Богумира. Того, что правил некогда в Вавилоне-граде стовратном. И звали ту принцессу заморскую — царевной Ульяною, а прозывали Несмеяною.
Ведь на ту принцессу загорскую-заморскую заклятие некогда наложено было, — то, что горести всем сулило, — не могла та царевна прекрасная, дева красная, смеяться-улыбаться. Печальна была, будто осень в ненастье.
Но тогда двое мудрецов — старцев-праотцов, предсказали, что снять с царевны Ульяны-Несмеяны то заклятье печали, что черти накачали, — может только кровь из сердца змеиной девы, всей кромешности — королевны.
Но должна была она ту кровь — дать сама по доброй воле, не страшась юдоли...
И тогда отправился путь-дорожкою нехоженой-заброшеной премудрый князь Берендей, — прочь от мира людей, — через горы высокие, пустыни широкие, по следу мурашиному и ходу змеиному.
И обрёл он, наконец, тайный вход в Подземельное царство тёмное, и нашёл он там Мерклану Заморевну — сего царства-мытарства царевну, змееногую королевну.
И разглядел он ту диву-вилу чудную-неземную, сквозь непроглядную мглу — и пустил он в царевну стрелу. И так в сердце змеиное вонзилось роковое то жало, выкованное некогда богом Купалой! И та волшебная стрела — отверзала во сердце Меркланушки-дивы кровь, и внушила ко князю неземную любовь...
Та же кровь, что текла из сердца, из открытой раны, — исцелила затем и царевну Ульяну!
И царевна та Ульяна-Несмеяна, что отпила кровь змеи, научилась улыбаться, от души смеяться, — и взял в жёны затем её князь Берендей, тот, что всех мудрей!
Но истории тут не конец, а начало... Слушайте ж, что дальше стало!
* * *
Много ли с тех пор минуло времени, мало ли — жил премудрый царь Берендей со Ульяною Богумировной — любимою своею женою, и со всей семьёю — дочками и сыночками, — у Великой Ра-реки во верховьях, во высоких теремах и богатых подворьях.
И так жили они — не тужили, жито в поле жали, урожай собирали…
И однажды они диво дивное, да чудо чудное на заре увидали: со Уральских гор на востоке низошла к ним, как в саване, во тумане-дурмане, — то сама пречудная вила, то Марлинка волшебная дива, ни мертва, ни жива, — к граду стольному сильной бурей она приносилась, будто павший лист прибилась…
И когда буйный ветер принёс — диву ту ко княжьим хоромам, так вещала она Берендею:
— О, отец мой, царь Берендей! Я — купальским чудом рождённая, дочь твоя, стрелой сотворённая! Матушку я оставила рано, — а она — царица Мерклана!
Зрит тут се диво-дивное мудрый царь-государь Берендей: пред ним — юная чародейка, будто полузмейка.... Хороша она так, словно бурей сорванный полевой цветок — заплетай в венок! Только-только вошла она, дева красная, во цвет лет, лик её источает свет, томна бездна её очей, закипает смоль кудрей…
И стоустная молва по всему белу свету словно ветром буйным тогда разносилась, будто со Восточных гор ко престолу царскому дива дивная явилась, с гор она сошла, сбросивши крыла. Будто вилу ту прекрасную, деву красную, в ночь Купалы звёздную Солнышко с Луной родили, звёздным молоком вскормили.
И так всякий видевший её басу-красу и тугу косу, — страстью, к лиху и злосчастью, будто паутиною был пленён и оплетён... Это ли не сон?
Только диве сей прекрасной, деве красной, — на всём белом свете, и за то не мы в ответе, — был никто не мил, так уж рок судил…
Мира дольнего тщета и людская суета — стали чужды диве сей. Стало тяжко ей — жить среди людей. Но лишь — завороженная тишь да покой уединенья, чародейных свитков чтенье, безмятежный сон в могиле по сердцу той деве были, — или… овладенье звёздной силой, тайным даром — волшебством, тёмным колдовством…
И вот отыскала тогда та дива Марлинка, что царю кровинка, во горах у диких панов, где клубится вечно зыбкий голубой туман, и где морок всё и обман, — древнюю скалу, скрытую во мглу.
И во тех горах-долах, на семи ветрах, во лесах дремучих, у болот зыбучих, на железной скале, в непроглядной мгле, — высился замок — грозен, не шаток, на драконьих ногах, всем внушая страх. К лесу передом, задом к гостям — что шатаются там и сям. А вокруг сего замка — из кольев тын, так что не пройти средь теснин.
И когда иной безумный смельчак, — тот, чья страсть затмила разум, — в тщетных поисках девы красной — чародейки опасной, в горы те дерзал войти, — тут же он главы лишался, с жизнию прощался, — ибо все тропинки у крутого кряжа охраняла стража: каменные истуканы — люты великаны…
Говорил тогда государь Берендей дочери своей:
— Ты красива и мудра, в волшебстве хитра, но зачем всё это столь прекрасной деве, во грядущем королеве? Дабы не сойти тебе, Марлинка, с верного пути, мужа по сердцу скорее следует найти…
А Марлинка отвечала, головой качала:
— Если кто на белом свете жаждет мною обладать, пусть узнает, что меня силою не взять…
И рекла тогда та девчинка — холодна как льдинка, непреклонная Марлинка, что лишь тот ей станет мужем, одолеет стужу, во чьём сердце пылает отвага и чье имя овеяно славой, кто не скуп, щёдр дарами и безмерно богат, и чей ум и разум — есть бесценный клад.
Но и тому потребуется целая вечность, чтоб взобраться на те неприступные скалы, и прогнать чудовищ и великанов, — тех, что чарами охраняют врата, ибо дверь сия крепко заперта, путь сюда заколодел, тернист, он открыт лишь тем, кто душою чист!
Но даже прошедший спешно-успешно сквозь все испытания, всем прочим в назидание, должен был найти на три загадки — отгадки, что вовек неразрешимы, сложности несокрушимой... И по веленью жестокой невесты, не сходя с места, всяк жених, коль с сим не справлялся, — головы лишался...
И вскоре все узнали те веленья дерзновенны берендейской царевны, и о сём молва, словно огненная стрела, пронзила и ближние земли, и дальние, все царства-мытарства пробудила от сна. И там витязей смелых, юных и зрелых, словно стаю птиц с насиженных мест подняла.
И тогда, презревши власть, от родных пенат и алтарей, от семьи-друзей, бросив царские палаты, все, кто молоды и неженаты словно буря к той Марлинке повлеклись, на посулы подались. Жгучей страстью к диве все распалены, будто и ума лишены.
Как безумные мотыльки на неверное пламя свечи, иль на зёрна грачи, солетались те витязи отовсюду, опьяненные жаждою обладания, обезумевши от желания, слепые к великой опасности — дива та не ведала жалости...
Иных сгубил их нрав горячий, других же — юности мятущейся беспечность, несбыточность надежд. Не разомкнуть сомкнутых вежд!
Так всяк из них, мечтавший тщетно о венчанье, был обречён заранее, так будто на заклание. И даже одолев преграду, одну иль даже две и три, печальный после подводил итог, в конце загадки разгадать не мог... И так стоял повсюду плач — рубил им головы палач.
И во чистом поле, где алели маки, там сложили головы юнаки... Последний вздох — то имя дивы на устах, и обращались все во прах..
О! Не жди избавленья, не моли о пощаде! Черепами означена та тропа, что ведёт ко железному замку Марлинки. Там трепещут от ветра былинки...
Что ни день, то тут с плахи кровавой чья-то буйная головушка летит — падает на щит. И палач уж с нею прочь спешит... Водружает её на кол...
Так уж год прошёл — вокруг замка скалится частокол — черепами несчастных тех женихов, от любви оставшихся без голов...
Вновь прорёк царь Берендей дочери своей:
— Так ты всех женихов изведёшь окрест! То дурной пример для невест!
Но Марлинка царю гордо отвечала:
— Замуж мне идти пристало только за Владыку мира, за наперсника Богумира, в чьём владенье Звёздный трон — Вахрамей зовётся он! А иных женихов и не надо — Он один мне будет отрада!
Попенял тут Берендей дочери своей:
— Что же, так и решим! Конец состязаньям! Стоило ли их затевать, коли всё решено уж заранее? Пусть же царь полумира — шах Вахрамей заберёт тебя поскорей. И введёт тебя в свой гарем, нас избавив сим от ярем. Станешь ты у него сорок пятой женой — он старик седой, и тебе как отец, — но быть может и ты, как пойдёшь под венец, — в сердце сразу обрящешь покой...
Та же так отвечала, забавляясь игрой:
— Если я в его терем царицей войду — об иных он забудет всем им на беду...
* * *
Ну, и пусть себе они посылают сватов — к Вахрамею-князю во град Вавилон! Мы же о другом речи поведём...
Вернёмся же к началу сказа, — и вспомним, что во годы те жил на полудне сильный витязь Рус, был каждый рад с ним заключить союз.
И вот было так, что князь Рус молодой — пребывал во гостях, во престольном Кияре, что расцвёл будто сад при царе Дажень-яре.
И там ему царь-государь Дажень-яр явил на холсте, полученном в дар, волшебный облик Марлинки прекрасной, о коей уж слух разносился ужасный...
И так облик дивный сей чудесной и юной девы тотчас же сердце Руса полонил, тут он всё на свете и себя забыл...
— Бежать куда мне? Скрыться за какою дверцей, если огонь горит в крови?Коли в груди моей — сердечный жар, рождённый страстью буйной, не остынет, то я сгорю до тла, и смерть меня не минет... Пусть лучше уж на плахе у меня, главу бедовую — меч острый отсечёт, чем эту боль терпеть из года в год!
И часто, когда предрассветная тьма ещё пеленала витязю очи, он Бурю-коня гнал от утра и до ночи.
Но и тогда, промчавшись на коне стремглав, и силу духа испытав, вотще тягаясь со своей судьбой, как будто сдержанный незримою уздой, он вдруг осаживал буланого коня, не смея ехать среди ночи или дня...
Теперь не властен был он над самим собой, ведом звездою роковой, в смятенье чувств, сам страстью обуянный. А впереди средь звёзд маячил образ — Марлинки дивной, недоступный и желанный...
— О дивный лик! В душе своей храню я тобой предвещенный рассвет, что есть — как отблески луны, на зыбях в вод оставившие след... Тебя, судьба моя, прекрасней нет!
И вот тогда князь Рус младой, взыскуя мудрости небес, а с ней невиданных чудес, враз обскакал весь белый свет, чтоб развязать сей узел бед.
И, вознесясь к вершине Алатырь-горы, как средь грозы блистающий перун, он устремился к птице лучезарной, рекомой Гамаюн.
И птица вещая та, внука возлюбя и утоляя жажду знанья, открыла князю тайны чарованья и как преодолеть обманы чувств, хлебнувши от истока всех искусств.
И столь премудр, велик был сей пернатый кравчий — доселе слеп был Рус, теперь стал зрячий...
Он всё теперь обдумал, всё предусмотрел и в путь далёкий отправлялся, чтоб все преграды к замку вильскому сломить и светом мглу кромешную пронзить. И так, минуя сети зла, спалить плетущих тенета дотла.
И вот за сей Великой Ра-рекою и Пановой горою, у самого подножья гор, пред замком заколдованным Марлинки князь Рус разбил шатёр.
А сам в дремучий лес, тропою средь болот и сквозь колючки диких роз, пробрался он, пробился, не страшась ничьих угроз. Препоны одолел, заклятье произнёс.
И разом чары истуканов — кумиров древних лет — разбил, всей силы их лишил и сокрушил. Связав затем их крепкою уздою, повлёк болванов за собою, ну, а за сим в болоте утопил.
И к замку вильскому — железному чертогу, сквозь заросли кустов — колючек бронзовых — пролез и приступил, и в замок сей вступил.
И лишь о том нежданном госте, бесстрашном витязе, Марлинка усылыхала, так вышла в горницу она и князя повстречала:
— Зачем ты в замок мой явился, безумный удалец? Ведь состязаниям конец. Да и сватов уже послал отец! С другим пойду я под венец! Ему я руку отдаю — потомку Богумира, владыке полумира! Моим супругом будет вскоре царь царей — великий Вахрамей!
Ответил тут Марилинке-диве Рус:
— Пусть обуздает Вахрамей желанья! Ведь не прошёл он путь страданья, что стал погибельным для тысяч женихов! Сей путь я до конца пройти готов! Иных же всех я от безумства излечу, коль головой своей, как и они, не заплачу!
— Раз так, тебе задам я три вопроса, коли не зришь ты дале носа... Ты разгадать их умудрись, — а если нет — тогда держись!
И вот Марлинка принялась опять загадки задавать:
— Сие как призрак, мреющий в ночи... Роса, что солнца высушат лучи... Манит всех, и пугает всех от века, и в сём мироволенье человека... Всему причина, и всего начало, и то, что жалит будто жало. Вращает колесо небес, и от сего все ждут чудес!
— Любовь меня к тебе влечёт! Она вращает мирозданье, она — награда и страданье... Всему причина, тьма и свет... “Любовь!” — на сей вопрос ответ!
Марлинка, усмехнувшись, закивала. И новую загадку загадала:
— Пылает, будто Финиста перо, — но всё ж не пламя. Вскипает, только так хитро, что может и застыть. И бьёт, когда её никто не может затворить... Тогда она бежит от острого меча иль от секиры палача, который может головы лишить... Что это может быть?
— Легко понять, что тут ни говори, — то есть кипение крови, в которой возгорелось пламя к тебе, о дивная, как Ламья, безумной, колдовской любви...
Марлинка после долго размышляла — последнюю загадку загадала:
— Подобна льду, хотя палит огнём, а от огня тотчас же замерзает. Господствует, но может и служить, корону или плаху предложить...
— Всё это ты — и лёд, и пламя! Всё это ты — и тьма, и свет!.. Всё это ты... Вот мой ответ! И се теперь — ты станешь мне женою! Твой лёд я растоплю о счастии мечтою...
На то Марлинка-дива согласилась и с сим смирилась...
— Ты всё преодолел! Всё разрешил! Видать, нам вместе быть господь судил...
* * *
И вот неразрешимые загадки решены, препоны на пути уж снесены, ответы все даны, — и князь с княгинею младой ступали под венец. Их к алтарю повёл отец...
Он их на брак благословил, венцы и кольца подарил, а после заключил:
— Я дочь любимую свою сегодня замуж отдаю... Надеюсь этим я пресечь чреду тягчайших бед, и поражений, и побед... Ведь казни тех царевичей, тех принцев, королевичей едва и нас всех жизни не лишили. Едва не сокрушили отеческий престол... Поскольку я с тех пор лишь войны вёл с окрестными царями, князьями и вождями, что вышли все на сечь, чтоб головы и нам отсечь за гибель их детей, за казни сыновей!
И так обвенчались витязь Рус и дивная дива Марлинка, став мужем и женой во Кресень-день святой. А как под венцами у алтаря они клятвы верности дали — так заповедь заключали:
«Коли кто из них первым умрёт, то другой вслед за ним сам под землю сойдёт, и три года во царстве Подземном пребудет, лишь потом опричь убудет».
* * *
Много ли с тех пор минуло времени, мало ли — жили вместе князь со княгиниею, Рус со Марлинкою-дивою...
А и тут из-за гор и морей — весть пришла, что царь Вахрамей, нет его грозней, войну объявил Берендееву царству — полночному государству, а с ним и Кияру, и Тмутаракани — всей Яровой Русколани.
Мол, в жёны Марлинку ему обещали. И даже в руки — великие дали заруки, но слово данное не сдержали — все ярлыки разорвали! Кто ж суженое отсуживает, а сряженое отряживает, приваживая, отваживает, — не будет тому отныне покоя за оскорбленье такое!
То во стольном Кияре-граде государю Дажень-яру за беду великую стало и за уязвление показалось, на душе узлами связалось.
Он тут бросил яро слово — князю Русу младому во Тмутаракани, кликнул клич по всей Русколани:
«Гой еси ты, Рус да сын Зоревич! Да и ты — Берендей князь полночный — прославленный-беспорочный! За уделы-владения отчич и дедич, да за наших пращуров алтари — соберём ныне рать мы: тридцать тысяч и три! Выступим ещё до зари!»
Скоро рати те собирались, да скорее того поездку чинили... И вот идут уже те рати за врата Аланские — да за те перевалы Даряльские. Всё к тому великому Тузбан-граду, да за Арийстанскую ограду...
А и там на перевалах высоких среди льдов и горных кряжей, выезжали они пое%здом — выездкою княжей... Да и только они заезжали за Куру и Аракс-реку — выпали тут пороха снега белого. И по той-то по порошице белой, свежей-нележалой — видят князи — следы идут звериные, как звериные те следы — туриные.
Начал тут великий князь Дажень-яр разъясачивать — Руса на охоту подначивать. А за ним увязалась и дива Марлинка — та что Русу дружинка... Берендей-отец стал её отговаривать, — мол негоже по кочкам наяривать, потерявши страх, коли ты на сносях...
Только кто ж отца советы будет слушать, — полетела соколицею она вслед за мужем...
А тем временем царь-государь — превеликий князь Вахрамей Вахрамеич, сам внук Змеич, что им всем грозил, — ворожбу чинил.
Это он ведь туром гнедым оборачивался, по горам-долам поскакивал и копытом горы раскатывал — реки бурные перескакивал, да следы на порошице оставлял, их хвостом заметал...
А за ним поспешали князь Рус со женою Марлинкою — будто сокол с соколинкою...
Как настиг его во горах витязь Рус, перекинулся вновь Вахрамей Вахрамеевич, и такие он речи сказывал, как узлы на козлы позавязывал, вставши сам невдалеке, — на телячьем языке:
— Гой еси ты, князь Рус молодой, встань как лист передо мной! Будем биться мы, ратоваться — да во чистом поле сражаться. Всё боротися о большине, о большине да о старшине — о Марлинке-диве, дружине — да кому она достанется, тот и набольшим пусть останется.
— Уж те полно, царь Вахрамей, потешаться, величаться да похваляться! Уж мы съедемся да во чистом поле и поборемся-поратаемся, коли кровь прольём, побратаемся!
И съезжалися они да во чистом поле. И кололись копьями долгомерными. Только копья у них поломалися, а колючужки у них разорвалися...
И секлися они мечами — исщербилися и мечи, и они на три части распалися...
Тут сходили они со могучих коней, стали биться они врукопашную за Марлинку — деву прекрасную.
Начал тут одолевать Вахрамеюшку Рус — на сырую землю валил его, распластать-вспороть хотел белу грудь, в нём и жизни уже оставалось чуть....
Тут взмолился-взвыл князь князей Вахрамей, обратился ко диве Марлинушке сей:
— О Марлинушка — дива, одумайся! И продумайся поскорей! Ты за Русом — княгиня Тмутаракани, а за мною — супруга царя царей! Будешь на рубиновом троне сиять, землю всю окрест озарять!
Тут Марлинушка-дива задумалась, как задумалась — закручинилась... А потом чаровница стала колдовать, с амагиля волшебна — одурь ветром пускать, да на мужа, князя Руса, дрёму насылать...
Повалился тут князь Рус на сырую землю, Вахрамей же садился сам ему на грудь — только нет у него кинжалища, да того чингалища булатного — нечем грудь ему чрез кольчужку вспороть, нечем и колоть...
Тут Марлинушка подала Вахрамею чембур-узду, повязали они князя Руса — ко сыру дубу...
* * *
А и тут-то шум да гром по земли раздавался — настигала их охотушка царская, что и царская и боярская.
Первая сотня — это Руса храбры воины, а вторая — князя Берендея, третья-то — Дажень-яра. Тут чембуры шелковы они срезали, князя Руса опростовали, да с того сыра дуба сымали...
Вахрамея же с Марлинкою-дивою пленили, их цепями тяжкими тотчас оплели, да на суд скорый княжий поволокли по сырой земли...
Говорил тут князь Дажень-яр: «Гой еси вы, дружина хоробрая! А ведь нас великих князей — неба звёздного детей, внуков-сыновей, и не бьют, и не казнят, и не рвут на части. Се от века положено так — берегут династии...»
И по слову князя Дажень-яра, по велению Берендея — отпустили они люта Вахрамея — и тот туром гнедым опять обернулся, и едва сырой земли коснулся, поскакал он опять во ту землю Загорскую, как Загорскую землю — Заморскую...
Князь же Рус стал Марлинку учить — да и как учить: смертной казнью казнить. Он ей руки-ноги те отсекал — те, что Вахрамея миловали, а потом и голову отсёк — это был последний урок.
А как стал-то живот он ей вспарывать, видит — там младенец лежит, да и как лежит — бестревожно спит... Это был его сын Асень, и над ним распростёрлась сень — звёздный свод небес... Чудо се есть из чудес!
Тут того младенца омывали, в шелковы пелёны пеленали... После в золоту колыбель укладывали, как укладывали — приговаривали:
— Спи, чудесный сынок... Как настанет срок, внук твой станет сам над царями царь — славен будет сей род, как и встарь...
После в гроб белодубовый Рус жену укладывал, как укладывал — приговаривал:
«Дали мы велик зарок, коль наступит срок, да и кто из нас первым умрёт, то другой вслед за ним сам под землю сойдёт... Будет там три года жить, да и гроб сторожить... Знать идти мне теперь следом за тобой — во сырой земле обрести покой...»
Тут сказал Берендей о дочери своей:
«Дочь моя теперь уйдёт во ту землю, да во горушки и пещеры, — те, откуда она к нам явилась, ветром со Востока прибилась...
Там есть чёрный замок во Чёрных горах, что сокрыты под Белогорьем, Белогорьем тем — Златогорьем... Там есть Бел-горюч камень-алтарь — та гора Златая-Алтайская, ты туда ступай, не плутайся-ка!
И на той-то горе Белой-Золотой пела двуголовая кукушка — божия пичужка... Первая глава — то сама Марлинка, а вторая — мать её Мерклана Заморевна... Ой же, та семейка мудрёная!
А и есть под той горой — Царство Змеево, да и сам Семиглавый Змей!
То отец Меркланы Заморевны, вот уж он о внучке своей позаботится, даст он ей отпить воды ключевой, ледяной той водицы — живой, — из колодезя, что кипит у того огня божесвятна, животворна и благодатна!»
И как сказано то, так и сталось — всё клубочками размоталось, за которыми Рус по горам пошёл и колоду белодубову за собой повёл — зиму долгую вёз на возу в снегах, на высоких гарбах и могучих волах...
Так до гор тех Белых-Золотых он едва добрёл и пещерушку ту наконец обрёл.
И ходила-ползала в сём подземелье — там сама Мерклана Заморевна, близ неё ползал сам Семиглавый Змей... Оживили они Марлинку, поднесли ей в чаше живой воды, и все части тела сложили, губы сей водой омочили — оживить её поспешили.
Тут Марлинушка-дива вставала, очи ясные размежала, да и так провещала:
— Как же долго я спала, сны всё видела... Как скакал по Руси Златорогий Тур — по горам высоким и долам широким, — я ж поскакивала рядом Турицей. Он Орлом сизокрылым парил в поднебесье — рядом вилась и я Орлицею — в тучах грозовых вольной птицею...
— Ты спала, Марлинка-дива, сон ты видела! — отвечал ей тогда витязь Рус, со души снимая груз. — Ты не турицей скакала по высоким горам, мышкой мышковала по глубоким норам, а потом обернулася не мышкой-норушкой, да и не орлицею — а кукушкой! Слава о тебе теперь везде, кукушонка ты бросила во гнезде...
Тут из подземелья тёмного выползал к ним лютый полоз — Семиглавый змей — и промолвил ей:
— Коль не мы, тогда — век тебе здесь спать, во бело%м гробу почивать...
Провещала ей и Мерклана: «Ты не умерла от раны... Ведь тебя мы лечили живой водой. Так ты и восстала живой...» После указала: «Вот убийца твой!..»
Тут Марлинка-дива громко рассмеялась да и оземь сломя голову бросалась— змейкой обращалась...
И из тех пещер — по но%рам — выползя на белый свет, перекинулась она птицей-орлицей, — и порхнула прочь — вот была и нет... Полетела орлица ветра быстрее — в царство лютого Вахрамея...
Князь же Рус во горе той Златой на три года один оставался — и в пещерах тех без конца скитался... Звал — никто не отзывался...
Много ль, мало ли минуло времени... Вот уже те три года прошли — ко пещерушке сей Берендей с Дажень-яром наконец во горах путь нашли.
Раскидали тут они скалы-каменья тяжёлые и смели пески крутожёлтые...
Выходил витязь Рус сам на белый свет, — а жены его тут и нет как нет... Говорил он тогда тем великим князьям — преданным своим друзьям:
— А ведь дива та Марлинка, только оживала — в тот же час от меня змейкой уползала, птицей улетала... Знать судьба моя несчастная, лютая, ужасная — век за нею гнаться, по миру скитаться...
Отвечали ему князья, что догнать ту диву нельзя, — ведь теперь эта дива Марлинка — Вахрамею люту дружинка. Коль желаешь ты отомстить за жену — нужно царству Загорскому объявлять войну...
— Мне теперь от сих вестей света белого не видать! Что же, будем мы по всей Русколани Великой витязей на бой собирать! Пусть же в то далёкое царство Загорское — следуют за ратью рать!..
И вот, как и прежде, последует за лютой зимою — весна-красна... За тою войною — вновь явится мир, за сим — вновь придёт война...
+++++
Заказать книги Александра Асова можно в Wildberries или в Ozon, а ещё в Читай-городе . В том числе и только что вышедшую книгу "Берендеевские сказы"
Отдельно там же Велесову книгу и Веды Руси, а также "Сказания славян". См. подборку и аннотации всех моих книг на канале Дзен: