– Я избранный! – объявил Сулашкин и бухнулся на стул перед директором музея.
– Простите, кто? – Селезнёвский снял очки, рассматривая толстяка в клетчатой рубашке с короткими рукавами, у которого глаза бегали, точно испуганные тараканы.
– Избранный, – невозмутимо повторил гость.
Селезнёвский тоскливо окинул кабинет.
«Сумасшедшего чёрт принёс, – подумал он. – Надо велеть Галочке, чтобы не пускала кого ни попадя».
А сумасшедший продолжил:
– По профессии я таксидермист, и мне было видение: в будущем меня занесут во все учебники по искусству благодаря картине художника Клавенсона «Пётр I выбирает в пуще лучшую древесину для флота».
– Что-что? – оживился Селезнёвский.
– Клавенсон. Художник такой есть, а у вас беда с его картиной. Вот пришёл пособить.
– Откуда вы знаете про Клавенсона и «Пущу»? – сдавлено спросил директор.
– Да говорю же – видение было! – всплеснул руками Сулашкин.
Действительно, с достоянием мировой живописи, картиной, изображающей Петра I и флотский лес, случилась неприятность: во время хранения в самом углу полотна, там, где плотник с топором примеривается к строевой сосне, почему-то пропал красочный слой, словно его никогда и не было. Увидев это, Селезнёвский чуть не поседел от ужаса, а реставраторы развели руками, не давая никаких гарантий на восстановление. К тому же, Клавенсона готовили к юбилейной выставке, и огласка случившегося вызвала бы огромный скандал.
– Так, – откашлялся Селезнёвский, мысленно хватаясь за соломинку. – Какое видение?
– Во сне пришло мне, – таинственно сообщил таксидермист. – Будто голос говорит: «Теперь ты, Афанасий Сулашкин, получил таланты всех художников мира и можешь так же рисовать шедевры. Поэтому отправляйся в Городской музей и исполни своё предназначение с картиной Клавенсона. Прославишься на века, ибо ты избран».
– Чепуха какая-то! – воскликнул директор музея.
– Не хотите? Я уйду! – обиделся Сулашкин.
– Постойте! Но ведь должны же быть доказательства…
– Этого сколько хотите, – небрежно ответил Сулашкин. – Прикажите принести холсты, копию любого шедевра нарисую. С утра на радость жене уборную в стиле Рубенса разрисовал. Довольна.
Сулашкин засиял, а Селезнёвский, махнув рукой, вызвал Галочку. Через полчаса кабинет превратился в мастерскую, где вдоль стен выстроились чистые холсты, зазывая себя исписать. Окружённый научными сотрудниками, Сулашкин степенно взял кисти, и по комнате поплыл запах растворителя.
Афанасий начал творить.
«Он не сумасшедший! – волнуясь, подумал Селезнёвский. — Он и вправду избранный!»
Эхом директору ответили эксперты с учёными:
– Это чудо, коллеги!
Вскоре кабинет директора музея заполнился идеальными копиями полотен реалистов, импрессионистов, футуристов и всех возможных «-истов», каких только напридумывала страсть человечества изводить краску. Оставалось лишь придать работам благородную состаренность, и тогда подделки просветлённого таксидермиста никому не удалось бы отличить от оригиналов – настолько высоко оказалось его мастерство. Сулашкин выдохнул и развернулся к искусствоведам.
– Что скажете? – горделиво спросил он. – Отведёте меня к этому Клавенсону? Попасть в историю – это недурно, но не будем тянуть время, вечером футбол!
Учёные и эксперты встали кружком, из центра которого доносилось:
– Но риски, какие риски! Самое Провидение послало его нам! Если это не чудо, то что считать чудом?!
– И я знаю состав грунта, – вставил Сулашкин.
– Идём! – не выдержав, вскричал отчаявшийся Селезнёвский.
Афанасия повели в хранилище, где огромное полотно Клавенсона предстало во всей своей трагической красе. Пётр I, окружённый вельможами, сурово оглядывал сосны, а в углу, там, где плотник занёс топор, зияла пустота.
Сулашкин подошёл к картине.
– Осторожнее, молю, – голос Селезнёвского дрогнул.
– Не беспокойтесь, – протянул Сулашкин и поднял кисть. – Пророчества просто так не являются!
Раздался хруст, треск, Селезнёвский зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел, что Провидение не обмануло: Сулашкин действительно был избранным навсегда остаться в истории. Запутавшись в собственных ногах, он рухнул на холст Клавенсона и порвал его.