— Альбина, ну что ты как неродная, дети же просто играли! — Оксана даже не обернулась, продолжая вытряхивать содержимое моей косметички на диван. Ее младший, четырехлетний пацан с вечно мокрым носом, в этот момент старательно размазывал мою дорогую помаду по светло-серой обивке. — Купишь новую, подумаешь. У тебя же зарплата — во! Мама говорит, ты там миллионами ворочаешь на своей логистике.
Я стояла в дверях гостиной и чувствовала, как внутри что-то мелко, противно дрожит. На полу валялись осколки «Танцовщицы» — тонкого пражского фарфора, моей единственной памяти о той поездке, на которую я копила полгода еще девчонкой.
— Оксана, убери ребенка от дивана, — голос мой звучал тускло. — И собери вещи. Завтра вы съезжаете.
Золовка наконец соизволила на меня посмотреть. В ее глазах не было ни капли стыда — только жирное, сытое торжество. Она жила у меня вторую неделю. «Перекантоваться, пока Дима найдет нам вариант с арендой», как выразилась Тамара Ильинична. Но вариант не искался, а Оксана уже успела занять спальню, вытеснив меня на жесткую кушетку в кабинете.
— Куда это мы съедем? — она картинно поджала губы. — Дима сказал, что это и его дом тоже. Мы семья, Альбиночка. У меня трое детей, муж в «поиске», а ты нас на мороз? Мама узнает — ей дурно станет. Она и так говорит, что ты Димку под каблуком держишь, слова сказать не даешь.
Дмитрий вошел в квартиру через пять минут. Принес пакеты с продуктами — купленными, разумеется, на мою карту. Он даже не посмотрел на размазанную помаду. Сразу прошел на кухню, по-хозяйски приобнял сестру.
— Оксанчик, я там йогуртов взял детям. Альбин, ты чего такая кислая? Опять из-за пустяков заводишься?
— Пустяков? — я указала на осколки фарфора. — Дима, это была моя квартира. Моя. Еще до того, как ты в ней появился со своей родней. Мы договаривались на три дня. Прошло две недели. В ванной грибок от их бесконечной стирки, в гостиной воняет подгузниками, а я не могу работать, потому что Коля срывает мои звонки с клиентами.
Дима поставил пакет на стол и медленно повернулся. В его взгляде промелькнуло то самое раздражение, которое я видела все чаще.
— Снова это «моя»? Мы муж и жена, Альбина. Всё, что у нас есть — общее. Мама права, ты становишься эгоисткой. Оксане тяжело, она в декрете, у нее депрессия. Тебе что, жалко угла? Ты же по суткам на работе, тебя дома-то нет. Пусть живут, пока мы не решим вопрос.
— Мы не решим, Дима. У Оксаны есть своя квартира в Алексине. Она ее сдает, а деньги кладет на книжку. Почему она не живет там?
— Там климат не тот для детей! — крикнула из комнаты Оксана. — И поликлиника плохая! А тут центр, всё рядом. Ты просто завидуешь, что у меня дети есть, а ты всё со своими графиками возишься.
Я молча вышла на балкон. Тула задыхалась в пыльном мареве. Пять лет я строила эту жизнь. Пять лет ипотеки, которую я закрыла досрочно, отказывая себе во всем. А потом появился Дима — веселый, легкий, «душа компании». Он быстро объяснил мне, что я живу «неправильно», что надо быть проще, добрее. И я верила. Я дала ему право распоряжаться моими счетами, я прописала его у себя, я терпела его маму, которая с первого дня начала переставлять кастрюли в моем шкафу.
«Ты же сильная, Альбина, ты справишься», — говорила Тамара Ильинична, подкладывая сыночку лучший кусок.
Я зашла обратно. На столе лежала моя банковская карта. Та самая, с которой только что ушли деньги за йогурты, сигареты для Оксаниного мужа и гору сладостей.
— Значит, «всё общее»? — спросила я, глядя в пустые глаза мужа.
— Именно, Альбин. Не делай из мухи слона. Давай поужинаем спокойно. Кстати, Оксане нужно зубы подлечить, я обещал, что мы поможем. Там тысяч пятьдесят надо. У тебя же лежали на отпуск? Обойдемся в этом году без моря, зато родне поможем.
В этот момент я поняла: они не просто едят мой хлеб. Они едят мою жизнь. И если я сейчас не перегрызу эту пуповину, от меня останется только сухая оболочка.
Следующие три дня я была образцовой женой и невесткой. Я даже не поморщилась, когда Тамара Ильинична приехала «проверить, как устроились дети» и забила мой холодильник какими-то сомнительными полуфабрикатами.
— Вот, Альбиночка, учись, — поучала она, выкидывая мой дорогой сыр с плесенью. — Зачем на эту тухлятину деньги тратить? Лучше детям лишний килограмм яблок купить. И вообще, я тут подумала... У Димы же доля должна быть в этой квартире. Вы столько лет вместе, он в ремонт вкладывался...
— В какой ремонт, Тамара Ильинична? — я улыбнулась так ласково, что Дима на секунду замер. — Дима за три года только полочку в ванной прикрутил, и та через неделю отвалилась.
— Неважно! — отрезала свекровь. — Он твой муж! Он — твоя защита и опора. А ты всё чеки считаешь. Мы завтра к юристу сходим, Дима подготовит документы на дарение половины квартиры. Это будет справедливо. Чтобы Оксана могла спокойно здесь детей прописать и в школу устроить.
Я посмотрела на Диму. Он кивнул, старательно пряча торжествующую ухмылку. Они уже всё решили. Они уже поделили мой мир, мою крепость.
— Хорошо, — сказала я. — Идите. Но у меня тоже есть условие. Раз мы теперь такая большая и дружная семья, давайте объединим все ресурсы. Дима, закрой свой кредит на машину, а то проценты большие. И Оксана, ты же говорила, что у тебя на книжке деньги лежат? Давай их в общий котел, на ремонт детской.
На кухне повисла тишина. Оксана кашлянула и поспешно увела детей в комнату. Тамара Ильинична начала что-то говорить про «неприкосновенный запас», но я только махнула рукой.
— Ладно, я пошутила. Идите к юристу. Я всё подпишу.
Утром они ушли — нарядные, уверенные в своей победе. Как только дверь захлопнулась, я достала ноутбук. Моя работа в логистике научила меня одной важной вещи: любой поток можно перенаправить. И любой груз можно арестовать, если знать, за какие рычаги дергать.
Первым делом я заблокировала все дополнительные карты, привязанные к моему счету. Затем — зашла в личный кабинет сотового оператора и аннулировала доверенность на управление моим номером, которую когда-то дала Диме «для удобства».
А потом я позвонила человеку, которого они боялись больше всего. Моему старшему брату, Олегу. Олег не был бандитом, нет. Он был судебным приставом с многолетним стажем и очень тяжелым характером.
— Алька? — прохрипел он в трубку. — Ну что, допекли?
— Допекли, Олег. План в силе. Мне нужно, чтобы ты приехал через два часа. С бумагами.
— Буду. Не дрейфь, сестренка. Сами виноваты.
Когда Дима со свекровью вернулись от юриста, сияющие и с готовым проектом договора, они застали странную картину. В гостиной стоял Олег в своей форме, а на столе лежали три пухлых конверта.
— Это что за маскарад? — Дима попытался изобразить возмущение, но голос его предательски дрогнул. Олега он всегда побаивался.
— Это не маскарад, Дима, — я сидела в своем кресле, скрестив руки. — Это аудит.
— Какой еще аудит? Альбина, мы о квартире договорились!
— Квартиру вы не получите. Никогда. Видишь ли, Дима, три года назад, когда мы «вместе делали ремонт», я взяла у брата в долг крупную сумму под расписку. Официальную, заверенную. На покупку материалов и той самой техники, которую твоя сестра сейчас так активно эксплуатирует.
Я выложила на стол бумагу.
— Срок возврата долга истек вчера. Денег у меня нет — ведь они ушли на йогурты, сигареты и зубы Оксаны. Поэтому Олег, как кредитор, наложил арест на всё движимое имущество в этой квартире. И подал иск об отчуждении доли в недвижимости в счет долга.
Свекровь побледнела.
— Да это же подстава! Альбина, ты же сестра! Олег, ты что творишь?!
— Я по закону действую, — буркнул брат, не глядя на нее. — Долг есть? Есть. Оплата была? Нет. Квартира, кстати, уже выставлена на торги как залоговое имущество. Так что ваши «договоры дарения» теперь — просто макулатура. Дарить арестованное имущество нельзя. Статья 174.1 УК РФ, между прочим, если попытаетесь скрыть факт обременения.
Оксана выскочила из спальни с криком:
— В смысле на торги?! А мы?! А дети?! Нам куда?!
— В Алексин, Оксана, — я встала. — В твою квартиру с «плохим климатом». Или к маме. Но здесь вы больше не живете. С этой минуты квартира опечатана. У вас есть один час, чтобы забрать личные вещи. Мебель, техника и даже посуда остаются здесь — они под арестом.
То, что происходило в следующие шестьдесят минут, трудно назвать «семейным разговором». Это был извержение вулкана жадности и злобы.
Дима орал, что я «тварина расчетливая», что он на меня лучшие годы потратил. Свекровь пыталась вцепиться мне в волосы, но Олег мягко, но непреклонно отстранил ее. Оксана просто выла в голос, стаскивая в наволочки всё, что попадалось под руку — мои шампуни, полотенца, даже детские игрушки, которые я сама им и покупала.
— Ты пожалеешь об этом! — визжала Тамара Ильинична, волоча за собой тяжелую сумку с Оксаниными шмотками. — Мы в суд подадим! Мы докажем, что долг фиктивный!
— Подавайте, — я стояла у окна, не шевелясь. — Только учтите, что на суды нужны деньги. А твой сын, Дима, только что лишился доступа к моим счетам. И машина, на которой он ездит, тоже оформлена на меня. Олег, ключи у тебя?
Брат молча выложил на ладонь ключи от «Мазды». Дима осекся. Его лицо, еще минуту назад красное от гнева, вдруг стало серым, жалким.
— Альбин... Ну ты чего? Ну давай поговорим. Я же люблю тебя. Я просто хотел как лучше для всех...
— Нет, Дима. Ты хотел за мой счет быть «хорошим» для своей мамы и сестры. Ты хотел распоряжаться тем, к чему не приложил ни капли усилий. Теперь ты свободен. Иди и будь хорошим где-нибудь в другом месте. Желательно, в Алексине.
Когда за ними захлопнулась дверь, в квартире стало оглушительно тихо. Пахло дешевыми духами Оксаны и грязными носками. Олег подошел ко мне, положил тяжелую руку на плечо.
— Ну что, Аля. Пакет документов на развод у тебя в сумке. Иск об оспаривании прописки Димы я помогу подать завтра. Квартира, конечно, ни на каких не на торгах — просто арест как обеспечительная мера. Снимем через месяц, когда они окончательно поймут, что ловить здесь нечего. Ты как?
— Я нормально, — я посмотрела на разбитую фарфоровую статуэтку, сиротливо лежащую под диваном. — Знаешь, я только сейчас поняла... Я ведь три года не дышала. Всё боялась их расстроить, боялась быть «плохой». А быть плохой, оказывается, так легко. И так правильно.
Олег уехал через полчаса, пообещав прислать ребят из клининговой службы. Я осталась одна.
Я прошла на кухню. Открыла шкаф. Там всё еще стояли банки с детским питанием, какие-то огрызки печенья. Я методично, одну за другой, начала сбрасывать их в большой черный мешок для мусора. Сюда же полетели дежурные тапочки свекрови, забытая Оксаной кофточка, детская присыпка.
Телефон вибрировал без остановки. Свекровь слала проклятия, Дима умолял «простить и не рубить с плеча». Я просто выключила аппарат.
Через два дня приехали клинеры. Они четыре часа вымывали из моей квартиры дух «большой и дружной семьи». Они оттирали помаду с дивана, выводили пятна в ванной, дезинфицировали каждый угол.
Я сидела на балконе и смотрела на вечернюю Тулу. Внизу, во дворе, какая-то женщина кричала на мужа, а тот лениво отмахивался. Жизнь продолжалась, но уже не моя. Моя — началась с чистого листа.
Развод прошел на удивление быстро. Дима, лишенный машины и денег, мгновенно потерял интерес к борьбе. Тамара Ильинична, узнав, что я не собираюсь возвращать ему «вложенные» в ремонт копейки, переключилась на поиски новой «невесты с квартирой» для своего сокровища. Говорят, они теперь все вместе ютятся в однушке в Алексине и каждый день поминают меня «добрым» словом.
Я подошла к входной двери. Проверила новый замок — массивный, надежный. Провела рукой по холодному металлу.
Здесь больше не будет чужих детей. Здесь не будет свекрови с ее советами по экономии. Здесь не будет мужа, который считает мои деньги своими.
Она смотрела на закрытую дверь и впервые за три года дышала полной грудью.
