— Или они, или я. Выбирай.
Лариса поставила тарелку на стол так, что суп едва не выплеснулся через край. Геннадий поднял глаза от телефона. На экране — переписка с мужиками: «Берём живца, выезжаем в пять».
— Лар, ну ты чего...
— Ничего. Всё нормально. — Она села напротив, сложила руки. — Четвёртые выходные подряд. Четвёртые, Гена.
— Ну рыбалка же, не казино.
— Да хоть балет! — Она вскочила, схватила полотенце, швырнула его обратно на крючок. — Ты вообще помнишь, что в субботу у Олечки день рождения?
Геннадий открыл рот.
— Племянница. Семь лет. Сестра моя. Помнишь сестру?
— Помню я...
— Не помнишь. Потому что ты уже там. — Она ткнула пальцем в его телефон. — Мысленно в лодке сидишь, удочки раскладываешь.
Геннадий отложил телефон. Медленно, с видом человека, который готовится к долгому разговору.
— Лариса. Мы едем с Михалычем и Серёгой раз в месяц. Раз в месяц, понимаешь?
— В этом месяце уже трижды!
— Два раза были! Один раз вообще в пятницу вечером, я к ночи вернулся!
— И воняло от тебя рыбой до вторника!
Он встал. Прошёлся к окну, посмотрел во двор — там дед Николаич выгуливал своего рыжего пса, и псу явно жилось проще.
— Ты хочешь, чтобы я совсем перестал?
— Я хочу, — Лариса чеканила слова, — чтобы ты хоть иногда выбирал нас. Меня. Дочку. Чтобы в выходной день ты был дома, а не с Михалычем своим на каком-то болоте.
— Это не болото, это Волчий плёс.
— Мне всё равно, как оно называется!
Геннадий повернулся. Посмотрел на жену — на усталые складки у рта, на то, как она держит полотенце двумя руками, как будто это единственное, что не даёт ей сказать лишнего.
— Хорошо, — сказал он. — Чего ты хочешь конкретно?
— Конкретно? — Она отложила полотенце. — В субботу ты идёшь к Олечке на день рождения. С нами. Как нормальная семья. А не придумываешь, что у тебя живот или машина не заводится.
— Я не придумывал про живот.
— Ага. И скорая сама приехала.
Пауза.
— Это было год назад.
— Я помню каждое твоё «не могу, дела».
Геннадий снова взял телефон. Лариса смотрела, как его палец завис над экраном.
— Гена. Я серьёзно. — Голос у неё стал тише, и от этого стало страшнее. — Мне надоело объяснять Маше, почему папы опять нет. Она уже не спрашивает, кстати. Перестала.
Он положил телефон экраном вниз.
За окном дед Николаич дёрнул поводок, пёс нехотя потрусил за ним. В кухне тихо гудел холодильник.
Маша сидела в своей комнате и собирала пазл. Шесть лет, а уже научилась не мешать, когда родители говорят на повышенных тонах. Геннадий заглянул в дверь — дочка даже не подняла голову.
— Пап, ты уходишь?
— Нет. Сижу дома.
— Угу. — Она поддела пальцем кусочек, попробовала вставить не туда, попробовала в другое место.
Геннадий прислонился к косяку. Смотрел, как она работает — методично, без спешки, молча. Не его характер. Его характер — это схватить все кусочки сразу, перемешать, найти угловые.
— Маш. Ты хочешь в субботу к тёте Вере на праздник?
— Там будет торт?
— Наверное.
— Тогда да.
Он вернулся на кухню. Лариса мыла посуду, спиной к нему.
— Позвоню Михалычу, — сказал Геннадий. — Скажу, что в эту субботу не еду.
Она не обернулась сразу. Продолжала тереть тарелку — уже чистую, давно чистую.
— Вот как.
— Ты же этого хотела.
— Я хотела, чтобы ты сам захотел.
Геннадий открыл рот, закрыл. Сел на табуретку.
— Лара. Ну как я могу сам захотеть, если ты мне ультиматум ставишь?
Она наконец обернулась. Посмотрела на него долго.
— Значит, без ультиматума ты бы не додумался.
Ответить было нечего. И они оба это знали.
В четверг вечером позвонил Михалыч.
Геннадий вышел в коридор, притворил дверь на кухню.
— Ну что, Генка, берём живца с вечера или утром?
— Слушай, Михалыч... В эту субботу не получается.
Пауза.
— Это как?
— Ну вот так. День рождения у племянницы жены.
— Генка. — Михалыч помолчал. — Мы Волчий плёс два месяца ждали. Там щука сейчас — во. Серёга уже червей накопал.
— Передай Серёге спасибо за червей.
— Ты серьёзно?
— Михалыч, ну что ты как...
— Как кто? Как друг, который тебя три года знает? — Голос у Михалыча стал другим, без шуток. — Гена, она тебя от мужиков отрывает. Ты понимаешь, что происходит?
Геннадий глянул на закрытую дверь кухни.
— Ничего не происходит. Просто в эту субботу не еду.
— А в следующую?
— Не знаю.
— Понятно, — сказал Михалыч, и в этом «понятно» было столько всего, что Геннадий едва не запустил телефон в стену.
Он вернулся на кухню. Лариса читала, не подняла глаза.
— Позвонил?
— Позвонил.
— И?
— И всё. Не еду в субботу.
Она перевернула страницу.
— Михалыч обиделся?
— Михалыч взрослый мужик.
— Это не ответ.
Геннадий налил себе чаю, сел. Смотрел на жену — на то, как она держит книгу чуть выше обычного, как будто прячет за ней лицо.
— Лар. Ты рада?
— Я не прыгаю от счастья, если ты об этом.
— Тогда чего ты хочешь?
Она опустила книгу.
— Хочу, чтобы ты не сидел сейчас с видом мученика. Как будто ты на плаху идёшь, а не на детский день рождения.
— Я не с таким видом.
— Гена. — Она закрыла книгу. — У тебя на лице написано «я жертвую собой». Крупными буквами.
Он ничего не сказал. Потому что она была права, и это раздражало отдельно.
За стеной Маша что-то напевала себе под нос — монотонно, негромко, как всегда, когда складывала пазл.
В субботу утром позвонил Серёга.
Геннадий увидел имя на экране и взял трубку раньше, чем успел подумать.
— Гена, слушай, Михалыч плохо себя чувствует. Давление. Мы не едем. — Пауза. — Но я всё равно на Волчий собираюсь, один. Составишь компанию? Неловко как-то одному.
Геннадий стоял в коридоре. Из кухни пахло блинами — Лариса пекла с утра, Маша уже крутилась рядом и выпрашивала первый.
— Серёг...
— Михалычу плохо, говорю. Давление под двести. Жена его перепугалась.
— Подожди. — Геннадий вышел на лестничную клетку, прикрыл дверь. — Он в больнице?
— Да нет, дома лежит. Но всё равно. Неприятно.
— Вы к нему заедьте, навестите.
— Заедем вечером. Так ты едешь?
Геннадий посмотрел на дверь своей квартиры. За ней — блины, Маша, Лариса, день рождения племянницы, семилетняя Олечка, которую он видел последний раз на Новый год.
— Не еду, Серёга.
— Гена...
— Не еду. Михалычу передай — пусть выздоравливает.
Он зашёл обратно. Лариса стояла у плиты, переворачивала блин. Даже не обернулась.
— Кто звонил?
— Серёга.
— Зовёт на рыбалку?
— Зовёт.
Она обернулась. Смотрела на него — спокойно, без торжества, без «ну и что ты выбрал».
— И?
— Сказал, что не еду.
Лариса положила лопатку. Подошла к нему — вплотную, взяла за руку, как давно не брала.
— Гена. Я не враг твоим друзьям. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Не понимаешь. — Она не выпустила руку. — Мне не нужно, чтобы ты бросил Михалыча и Серёгу. Мне нужно, чтобы ты иногда выбирал нас. Не потому что я заставила. А потому что сам.
Геннадий молчал.
— Маша перестала спрашивать, где папа. Ей шесть лет, Гена. Она уже всё поняла.
Что-то в нём сдвинулось — не резко, без треска, как лёд сходит по весне, тихо и неизбежно.
— Когда она перестала?
— В марте. После твоей рыбалки на два дня.
Он вспомнил тот март. Волчий плёс, туман над водой, Михалыч с термосом. Щука на три кило. Лучший улов за год.
— Я не знал.
— Я не говорила.
— Почему?
Лариса убрала руку. Вернулась к плите.
— Потому что не хотела быть той женой, которая плачет и давит на жалость. — Она перевернула следующий блин. — Хотела, чтобы ты сам заметил.
Маша вбежала в кухню — с растрёпанными косичками, в одном носке.
— Папа! Ты едешь с нами к Олечке?
Геннадий посмотрел на дочку. Потом на жену.
— Еду.
— Ура! — Маша унеслась обратно. — Мама, папа едет!
— Слышу, — сказала Лариса тихо. И улыбнулась — не ему, блину, но Геннадий всё равно увидел.
У Олечки на дне рождения было громко, тесно и пахло ванильным тортом.
Геннадий сидел за столом рядом с Ларисиной сестрой Верой, пил чай и слушал, как семилетние дети гоняют шарики по коридору. Маша была уже там — влилась в компанию за три минуты, как будто всегда здесь жила.
— Ты чего такой задумчивый? — спросила Вера.
— Да так. Думаю.
— О рыбалке? — Она засмеялась.
— О разном.
Лариса подошла, поставила перед ним тарелку с тортом, села рядом. Плечо к плечу — как давно не сидели.
— Нормально тебе?
— Нормально.
Она взяла вилку, попробовала торт.
— Вкусно, кстати.
— Угу.
Они помолчали. За стеной Маша с Олечкой что-то не поделили, потом сразу помирились — детские ссоры долго не живут.
— Гена, — сказала Лариса тихо, чтобы Вера не слышала. — В следующие выходные езжай.
Он повернулся.
— На рыбалку. С Михалычем и Серёгой. — Она смотрела в тарелку. — Раз в месяц — нормально. Я не изверг.
— Ты сама сказала...
— Я сказала многое. — Она подняла глаза. — Но я хочу, чтобы ты возвращался домой и хотел быть дома. Не потому что некуда деться.
Геннадий ничего не ответил. Взял её руку под столом, накрыл своей.
Маша вбежала с куском торта на щеке.
— Папа, там игра! Ты идёшь?
Он встал.
— Иду.