Найти в Дзене
Елена ТароКот (Сержанина)
2273 подписчика

Н. Свечин. О.Б.П. (Оставить без последствий)

1
73 мин
3 января 1899 года министр финансов Витте телефонировал министру внутренних дел Горемыкину и попросил того о встрече. Как можно скорее! Горемыкин быстренько распихал всех из приемной и предложил подъехать прямо сейчас. Витте – всесильный человек, первый среди равных. Три дня назад получил действительного тайного советника. А по весу чистый канцлер! С таким надобно дружить… Витте приехал через четверть часа, и не один. С ним прибыл управляющий Государственным банком Плеске. Тоже не с дерева слез! Отец – бывший командир лейб-гвардии Саперного батальона, любимого всеми государями с декабрьского мятежа 1825 года. Тогда именно саперы укрыли от бунтовщиков цесаревича. С тех пор батальон на особом счету, а его начальник – важная фигура. Горемыкин понял, что финансисты явились не с доброй вестью. Витте с Плеске отказались от чая и сразу перешли к делу. Оба были взволнованы. – Вот, Иван Логгинович, взгляните, – министр разложил перед коллегой банковские билеты. – Это мы нашли случайно. Уже соб

3 января 1899 года министр финансов Витте телефонировал министру внутренних дел Горемыкину и попросил того о встрече. Как можно скорее! Горемыкин быстренько распихал всех из приемной и предложил подъехать прямо сейчас. Витте – всесильный человек, первый среди равных. Три дня назад получил действительного тайного советника. А по весу чистый канцлер! С таким надобно дружить…

Витте приехал через четверть часа, и не один. С ним прибыл управляющий Государственным банком Плеске. Тоже не с дерева слез! Отец – бывший командир лейб-гвардии Саперного батальона, любимого всеми государями с декабрьского мятежа 1825 года. Тогда именно саперы укрыли от бунтовщиков цесаревича. С тех пор батальон на особом счету, а его начальник – важная фигура. Горемыкин понял, что финансисты явились не с доброй вестью.

Витте с Плеске отказались от чая и сразу перешли к делу. Оба были взволнованы.

– Вот, Иван Логгинович, взгляните, – министр разложил перед коллегой банковские билеты. – Это мы нашли случайно. Уже собирались в бумагорезку пустить…

– Что это? Деньги. Фальшивые, что ли?

– Точно так, ваше высокопревосходительство, – выпалил Плеске. – Фальшивые, но превосходной работы. А нам их из банка прислали! Как же так? Это ведь… каторга!

Управляющий банком чуть не заплакал от огорчения. Горемыкин ничего не понял и попросил объясниться как следует. Слово опять взял Витте.

– Прошу извинить Эдуарда Дмитриевича. Он не в себе, возмущен. Я тоже возмущен! Как это возможно?!

Горемыкин потрепал себя за неимоверно длинный ус и промолчал. Сейчас расскажут. Действительно, Витте взял себя в руки и внятно изложил происшествие. Оно и впрямь оказалось неприятным.

Два года назад Россия перешла на золотой стандарт рубля. Эта важнейшая реформа готовилась еще при Александре Третьем. Министерство финансов проделало титаническую работу. Оно накопило золото в необходимых количествах, прикрыло спекуляции с рублем на Берлинской бирже (те приносили огромные убытки казне), убедило государя и Государственный Совет. Противников реформы было много, но могучая воля Витте преодолела все преграды. Сейчас реформа вступила в заключительную стадию. Дело в том, что рубль по ее итогам девальвировался на треть. Серебро было ограничено в хождении, основными платежными средствами стали золото и билеты. В оборот начали поступать новые купюры. Постепенно они должны были заменить старые, девальвированные. Пачки новых денег рассылались по конторам и отделениям Государственного банка, а те уже обменивали их всем желающим.

Основные контрагенты тут, конечно, были не частные лица, а казенные учреждения и коммерческие банки. Последние наиболее важны! Филиалы Плеске не могли вести обменные операции в одиночку: их было слишком мало. Семьсот местных казначейств, по недавнему закону, осуществляли простейшие банковские операции. Они также в поте лица меняли купюры. Но и этого оказалось недостаточно! И частные банки стали агентами правительства, взяв на себя львиную долю работ. Они обменивали билеты, а старые опечатывали и присылали в Петербург. Там их утилизировали для нужд Экспедиции заготовления государственных бумаг. Купюры перерабатывали в специальных варочных котлах и получали бумагу для бандеролей[56]. Огромные мешки с пачками старых банковских билетов проверялись выборочно. Во-первых, банки себе не враги: попадутся на подделках – их могут и прикрыть. Во-вторых, масштабы обменных операций делают полный контроль невозможным. В обороте более миллиарда рублей! Как за всем уследить? А тут еще Новый год…

На этом месте Горемыкин перебил Витте:

– И как же обнаружилась подделка? Ежели все без разбору бросали в котел…

Почувствовав в вопросе упрек, за министра ответил Плеске.

– Случайно в одном мешке пачки со старыми билетами развязались. Их стали обратно увязывать и… Рабочие у нас в Экспедиции опытные, глаз наметанный. Смотрят, а номера-то одинаковые! Мошенники, как оказалось, делали «куклу». Это когда сверху и снизу пачки кладут настоящие купюры, а подделки внутри! Так их еще труднее разглядеть. Только по номерам и поняли и сообщили начальству. Но, ваше высокопревосходительство! Второй год, с утра до ночи! В выходные, праздничные и великоторжественные дни, без отдыха…

– Так! – прервал стенания министр внутренних дел. – Давайте ближе к делу. Кто из банков попался? Там ведь на пачках должны быть печати!

– Печати были Московского промышленно-купеческого банка.

– Хм. И что это за учреждение? Крупное, старое или вчера народилось для таких вот махинаций?

– Махинации, Иван Логгинович, все были в бурные времена реформ, – пояснил Витте. – Тогда, если изволите помнить, аферы случались через день. Кассиры сбегали с выручкой, председатели правлений давали швейцарам «красненькую» на чай… Тех времен уж двадцать лет как нету.

– Сергей Юльевич, но вот случилось же! Я и спрашиваю: что за банк?

– Московский промышленно-купеческий – это карманный банк Кречетова.

Горемыкин изменился в лице:

– Того самого?

– Да. Действительного статского советника и кавалера ордена Святой Анны первой степени. У господина Плеске, хоть он и выше чином, этого ордена еще нет. А у Ивана Пименовича Кречетова уже имеется. Теперь понимаете, почему мы пришли к вам? Открытое расследование произошедшего невозможно. Во-первых, мы подорвем репутацию банка…

– А черт бы с ней, с репутацией! – рассердился Горемыкин. – Об этом Кречетове такое рассказывают! Пусть ответит!

– …и во-вторых, только спугнем мошенников.

Тут министр внутренних дел замолчал, весь обратившись в слух.

– Ведь обмен билетов очень удобно использовать, чтобы сбыть все фальшивки.

– Все? – опешил Горемыкин. – А сколько оказалось в мешке?

– Сто сорок шесть тысяч.

– А… сколько вы еще предполагаете?

Витте стал терпеливо объяснять:

– Я не знаю. Только думаю, что найденные в мешке – не последние. Если сейчас начать шуметь, кричать, расследовать, то мошенники затаятся. И сдадут оставшиеся поддельные билеты где-нибудь в Польше или Сибири. Или на Кавказе. Империя-то огромная. А наплыв старых банкнотов такой, что мы не сможем их отследить.

– Что же вы предлагаете, Сергей Юльевич?

– Более разумным мне представляется тайное дознание. Пусть мошенники думают, что мы ничего не заметили и их операция прошла успешно.

– А-а… Понимаю, понимаю…

– Вот именно, Иван Логгинович! Подошлите туда секретных людей, агентов! Есть же у вас такие? И они будут наши глаза и уши. Жулики, раз удалась афера, непременно захотят ее повторить. Привезут новые фальшивки. Тут-то полиция их и схватит. Верно говорю?

Горемыкин пожевал губами. От этого его знаменитые усы опустились вниз, словно часовые стрелки.

– Как у вас все легко, Сергей Юльевич… Гладко только на бумаге выходит! Тайные агенты, то да се… С Кречетовым в игры играть – дело трудное. Он о прошлом годе трижды встречался с государем! Дайте подумать.

– Если требуется, я завтра же инициирую Высочайшее поручение, – с самым невинным видом предложил Витте. – У меня как раз доклад. Тогда дознанию будет оказана любая помощь!

Горемыкин встал.

– Нет уж! Помощь и без того явится. Передайте Его Величеству, что вверенное мне министерство берется за дело!

Директор Департамента полиции действительный статский советник Зволянский вызвал к себе Лыкова. Тот вошел, протянул руку:

– Здорово, кавалер!

– Здорово, кавалер!

С глазу на глаз они были на «ты». Зволянский, всего двумя годами старше Алексея, делал карьеру у него на глазах. А до того воевал с турками, тоже вольноопределяющимся, только не на Кавказе, а в Болгарии. За бой под Телишем был награжден солдатским Георгием.

В Департаменте полиции оба кавалера сначала шли вровень. Оба имели Владимирский крест четвертой степени, в чине титулярного советника. Вместе обеспечивали безопасность государя на коронации в 1883 году и получили за это коллежских асессоров. Потом Зволянский рванул вперед. Он стал личным секретарем при Плеве и старшим помощником делопроизводителя при Дурново. А Лыков по семейным обстоятельствам вышел в отставку. Когда вернулся, Сергей Эрастович был уже вице-директором.

Затем начались передряги. За три года в Департаменте полиции сменилось три директора, а это вредно для дела. Когда Горемыкина назначили министром, он тут же посадил в кресло Зволянского. Алексей объяснял это просто: правовед тащит правоведа. Там такая стачка! Но злые языки говорили другое. Зволянский и Горемыкин одновременно были любовниками жены генерала Петрова, сменившего Дурново. Молодая и блудливая бабенка сдружила саврасов, хотя министр был на шестнадцать лет старше своего «заместителя»… Так или иначе, Зволянский сделался начальником Алексея. Хорошие отношения между ними сохранились, службе это не мешало. Раз в год Сергей Эрастович даже ходил к Лыковым в гости, на именины хозяина. Надевал при этом свой солдатский Георгий, сослуживцы выпивали много водки и вспоминали войну… Когда бывший канонир начинал рассказывать, как он мазал сапоги розовым маслом, для бывшего пластуна это был сигнал: пора завязывать!

– Скажи-ка, Алексей Николаевич, а давно ты был в Москве?

– По делам или так, проездом?

– По делам.

– В девяносто пятом. Я тогда по просьбе великого князя Сергея Александровича инспектировал его нового начальника сыскной полиции.

– Рыковского?

– Да.

– У тебя с ним хорошие отношения?

Лыков пожал плечами:

– Не ссорились. Владислав Рудольфович – католик, и это почему-то смущало его начальство. Я приехал, поглядел… На своем месте человек! Бывший судебный следователь, который ради казенной квартиры пошел в сыщики. Там, ты знаешь, пятеро детей: не до жиру. Ему было трудно, это можно понять, но он старался. Мы расстались по-хорошему. Я поздравляю его закрыткой с католическим Рождеством, он меня – с православным.

– Ага! Отношения рабочие. Дас ист гут!

– А что, надо ехать в Москву?

– Получается, так. К Горемыкину сегодня пришли Витте и Плеске, управляющий Госбанком. Ты знаешь, что идет обмен старых банковских билетов на новые. И фальшивомонетчики решили воспользоваться. Это ж какой вал хлынул! Все население бежит в банки сдавать прежние банкноты. В нынешних содоме с гоморрой самое время сбыть свои липовые бумажки! Так и случилось. Один из московских банков всучил конторе Плеске целый мешок фальшивок. Думали, проскочит. Прежние купюры перерабатывают для бандеролей, занимается этим Экспедиция заготовления государственных бумаг. Сколько уже там сварили в чанах фальшивок, мы не знаем. Но этот мешок развязался, стали собирать – и обнаружили подделку! Представляешь? Повезло.

– Много было в мешке?

– Почти сто пятьдесят тысяч.

– Ого! Но от нас-то что требуется? Пусть московское сыскное начнет дознание. Кто принимал банкноты, кто ставил печати… Наверняка замешан старший кассир и кто-то из рядовых. И один из директоров. Все же просто.

– Да, но это банк Кречетова!

– Ну и что? Коммерции советникам уже дозволено законы нарушать? Кречетов вообще негодяй, он, если хочешь знать, первый на подозрении!

– Допускаю это, – не стал спорить Зволянский. – Однако есть еще соображение. Мешок, что так некстати развязался, был не первый, купюры меняют уже третий год. Но, скорее всего, он и не последний!

Лыков насторожился:

– Ты хочешь сказать…

– Именно! Сейчас Рыковский поднимет шум, схватит маленького кассира, доложит о раскрытии дела. А главные лица останутся в тени. Не лучше ли поступить умнее? Сделать вид, что все прошло для жуликов удачно. Они пустят по проторенной тропе следующую партию. Мы заранее расставим везде своих людей. Отследим всю цепочку. И одним махом возьмем шайку!

– Да, согласен, это много лучше, – согласился надворный советник. – Насчет расставить своих людей… Ты думаешь, их придется искать нам?

– Конечно! Поручение от министра получено. Москва – большая деревня, там все на виду. Надо же поместить своего агента внутрь, ввести его в кадр банка. А кто это может быть? Люди Рыковского наперечет, они известны каждому дворнику. Нет, тут нужно новое лицо.

– Но это не я! – испугался Лыков. – Еще под старость лет кассиром в окошке сидеть… Пожалей!

– Ты назначаешься руководителем дознания, – не принял шутливого тона Зволянский. – Рыковский подчиняется тебе. Вопрос слишком серьезный, люди должны работать в одной упряжке. А лицо для внедрения – это, возможно, твой Валевачев. Как думаешь?

– Юрий Ильич? А что, хорошая кандидатура. Он в Москве никому не известен. Подготовка у парня неплохая. Пора ему на самостоятельное дело!

– Вот и договорились!

Зволянский встал, протянул руку:

– Сутки тебе на соображения. Жду завтра в это же время. Помни: действовать надо быстро! Витте – тот еще интриган. Он уже грозил Ивану Логгиновичу Высочайшим поручением. Как тебе? Якобы в целях помочь! Если мы замешкаемся, он нас изгадит в глазах государя. Помни об этом. Я поручился за тебя перед министром, что ты справишься. Не подведи!

Выйдя от начальства, Алексей сразу отправился на телеграф. Он отбил шифрованный экспресс Рыковскому, в котором кратко изложил ему суть дела. Сообщил также, что выезжает завтра в ночь в Москву со своим человеком, которого нужно будет внедрить в кадр провинившегося банка. И попросил подготовить к этому времени справку на всех его сотрудников.

Затем надворный советник послал курьера в кассы Николаевского вокзала. Заглянул домой и сообщил об отъезде жене. Выпил кофею на Литейном. И лишь после этого стал искать помощника.

Валевачев нашелся в кабинете, на своем месте. Он сочинял какую-то бумагу и не подозревал, что уже стал «демоном»[57]. Да еще в Москве… Плотоядно ухмыльнувшись, Лыков вырвал у Юрия бумагу, скомкал и выбросил в корзину.

– Э-э! Алексей Николаевич, вы чего творите?! Только-только слог наладился!

– Забудь про эту ерунду.

– Какая ерунда! Это отношение к градоначальнику насчет соединенных действий летучих отрядов! У нас послезавтра совещание на Гороховой по указанному вопросу!

– Послезавтра ты поселишься в Москве и звать тебя будут Гаврила Неумытый.

– Что?

Валевачев в панике вскочил, его красивое лицо перекосилось.

– Почему Неумытый? Нельзя ли как-то иначе? И потом, что мне делать в Москве?

– Секретная командировка, поручение самого министра. А Неумытый – в интересах дела. Так надо!

Коллежский секретарь тут же сел и успокоился. Даже начал соображать.

– Так-так… Секретное задание? От министра? Оч-чень интересно! Ну, пусть будет Неумытый… А что делать-то надо? Револьвер я могу взять с собой?

– Куда ж в Москву без револьвера? И патронов возьми побольше. Сотни две. Мало ли что?

Тут Валевачев догадался, что его подначивают, и сменил мину. Он выпрямил спину, взял бумагу и перо.

– Алексей Николаевич, я вас слушаю.

– Итак, серьезно. Нам с тобой поручено, и действительно самим Горемыкиным, следующее дело…

Надворный советник рассказал о задании и завершил так:

– Мы с тобой выезжаем в Первопрестольную. На неопределенный срок, пока не закончим. Внедряться в банк будешь ты. В каком качестве, мы решим после ознакомления с материалами Рыковского. Думаю, кандидатом в конторские служащие. Жить будешь под чужим именем, встречаться со мной – на условиях конспирации. Задание твое может оказаться опасным! Где большие деньги, там случается всякое…

Валевачев был доволен услышанным. Под чужим именем, в другом городе… Настоящий «демон»! Вот это удача. Может, и пострелять получится! Но начальник спустил коллежского секретаря на землю.

Валевачев был доволен услышанным. Под чужим именем, в другом городе… Настоящий «демон»! Вот это удача. Может, и пострелять получится! Но начальник спустил коллежского секретаря на землю.

– Скорее всего, – сказал он, – будет долгая и скучная рутина. И в этом есть для тебя опасность. Ты привыкнешь, устанешь себя контролировать – и однажды забудешься.

– В чем я забудусь?

– В мелочах, конечно.

– Поясните!

– Посмотри на меня. Я тоже был «демоном» и ходил по лезвию ножа, но мне было легче. Учитывая полное отсутствие актерских способностей, мне даже имя не меняли! Я играл сам себя и только так и мог выжить. Это относительно просто. Тебе же придется играть другого человека. Влезть в чужую шкуру и в ней жить, под настороженными взглядами. Ни на секунду не возвращаясь в себя самого, даже во сне оставаться в образе. Справишься ли?

– Пока не попробую, не узнаю, – ответил Валевачев. – А чего это вы меня стращаете?

– Я не стращаю, а говорю, как есть. Ты будешь жить среди преступников. Им светит каторга, а не два месяца арестного дома! Случись что, церемониться не станут. Всегда держись настороже. Веселись, пой, пей, работай, будь как все. Неотличим от других. Заурядный, обычный… правдоподобный. Но – не расслабляйся ни на миг!

– Так чем я себя могу выдать? Не дай бог, конечно.

– Образ человека, которого ты играешь, должен соблюдаться до мелочей. Речь. Жестикуляция. Привычки в быту. Однажды я раскрыл агента полиции потому, что у него не оказалось грязи под ногтями.

– Как это?

– Да вот так. Сидит в пивной человек, читает газетку. Такой… потертый. Неавантажной наружности, из тех, кто ищет на водку. Вроде бы как граф Бутылкин. А ногти подстрижены, и руки чистые! Не учел агент эту мелочь, и я его вычислил. Что, если бы это сделал уголовный?

Валевачев задумался.

– А случай с Красноумовым? – продолжил Алексей. – Отличный был актер, прекрасный человек, умница! Замечательный «демон». Но попался на пустяке. Он запоминал приметы убийц, как полагается по инструкции, сверху вниз: волосы, лицо, одежда, обувь, осанка. Так и водил глазами. А один из уголовных читал ту инструкцию! И догадался. Кто мог это предвидеть?

– И… что с ним стало?

– Зарезали, а тело утопили в Екатерингофке. Мы его так и не нашли…

Юрий впервые всерьез задумался, что его ждет в Москве. А Лыкову только это и было нужно. Он отослал помощника и принялся набрасывать план дознания. Зволянский хоть и приятель, но только с виду. Он – креатура министра и будет глотку за него грызть. Да и с Витте шутки плохи. Нужно вылезти вон из кожи, но найти фальшивомонетчиков. Быстро и доказательно.

Вечером Алексей вынул из бумажника две десятки, старую и новую, и положил их перед собой. Вроде бы одно клише! Дородная женщина, изображающая Россию, со щитом и пальмовой ветвью. Но текст на лицевой стороне немного отличался. На новом билете имелась надпись: «Государственный банк разменивает кредитные билеты на золотую монету без ограничения суммы (1 рубль = 1/15 империала, содержит 17,424 долей чистаго золота)».

Еще больше изменений оказалось на обороте. Раньше там помещались извлечения из Высочайшего манифеста о кредитных билетах. Теперь их заменили тремя параграфами из Высочайшего Указа от 14 ноября 1897 года:

«1. Размен Государственных кредитных билетов на золотую монету обеспечивается всем достоянием Государства.

2. Государственные кредитные билеты имеют хождение по всей Империи наравне с золотою монетою.

3. За подделку кредитных билетов виновные подвергаются лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу».

Да… И не боятся люди заниматься такими делами! Лыков убрал бумажки на место и отправился ужинать.

Через тридцать шесть часов оба полицейских были уже в Москве. Их поселили на конспиративной квартире в Грузинах и велели по улицам зря не шляться. Вечером туда явились начальник МСП Рыковский и его помощник Лебедев. Василий Иванович представился уже не поручиком, а титулярным советником – перешел в статскую службу.

– Итак, господа, дело ваше объявлено особо секретным, – сказал Рыковский. – Знать о нем будем из москвичей только мы двое. Вся помощь – через Василия Ивановича.

– Даже обер-полицмейстер не в курсе операции? – удивился Лыков.

– Даже он. У Кречетова всюду глаза и уши. Так будет надежнее.

– Понятно. Готовы ли сведения по кадру банка?

– Лишь самые общие. Московский промышленно-купеческий банк никогда не проходил по делам сыскного отделения. Надежный, консервативный…

– Давайте, что есть.

Рыковский кивнул своему помощнику, и Лебедев стал докладывать:

– Начнем с верхушки. Председатель правления – лично Кречетов. Вице-председатель – Поляков, директор Товарищества «Викула Морозов с сыновьями».

– Тот самый Поляков? – оживился Алексей. – Иван Кондратьевич?

– Да. Выдающийся предприниматель, человек безукоризненной честности. Он-то уж точно ни при чем!

– Само собой. Мы с ним, кстати, знакомы. Он знает, кто я и где служу. Может пригодиться… Пошли дальше.

– Дальше идут директора. Их двое: Котлубай и Желтобрюхов.

– Что за люди?

– Проверяем. Пока ничего криминального за ними не нашли. Зато много всякого имеется за директором-распорядителем! Зовут его Альфред Осипович де Лятур. Он ставленник Кречетова и не просто так им сунут в банк, а в качестве поощрения.

– За что? – заинтересовался надворный советник.

Лебедев нахмурился.

– Иван Пименович Кречетов, по правде сказать, большая скотина. Просто огромная! И первое, в чем его обвиняет молва, – это отравление своего старшего брата Сергея. А де Лятур – доктор по профессии. Именно тот самый доктор, который подписал заключение о смерти Сергея Пименовича от апоплексического удара.

– И после этого пошел в банкиры?

– Да. Правда, не сразу. Сначала у него умерла пациентка, которой он сделал незаконное кесарево сечение. Получился скандал. Выяснились такие вещи, что Лятура лишили права на вольную практику. В больницы его, разумеется, не взяли после случившегося. И Кречетов двинул бедолагу в директора-распорядители. Эскулапа – в банкиры! Явно не просто так.

– Да, темная история, – согласился Лыков. – Смерть старшего Кречетова полицией не дознавалась?

– Повода не было. Бумага, чин чином подписанная доктором. Пожилой человек… А молва? Люди всегда что-то болтают!

– Возможно отравление. Есть один способ выяснить это, но теперь уже поздно…

– Какой способ, Алексей Николаевич? – удивился Лебедев.

– Что сейчас говорить? Надо было сразу же… Вы продолжайте про де Лятура. Как он справляется в банке? Это не кесарево сечение производить…

– Плохо он справляется. Дела не знает и компенсирует свой дилетантизм хамством и излишней суровостью. Кличку ему за это дали: О-Бэ-Пэ.

– Странная кличка…

– Альфред Осипович на все просьбы служащих о вспоможении или кредиторов о продлении займа отказывает. Всегда. И пишет на бумаге: «Оставить без последствий». А в последнее время, когда совсем зазнался, ему стало лень писать и эти три слова. Теперь Лятур просто чертит три буквы: О, Б и П. Такое вот сокращение трудов.

– М-да…

– Кстати, Алексей Николаевич, а чьи подписи были на фальшивых купюрах? – спросил из угла начальник сыскной полиции. – Тех, из мешка, который развязался.

– Кассира Саладилова, старшего кассира Парфенова и самого де Лятура.

Рыковский с Лебедевым переглянулись, и коллежский советник хмыкнул:

– Попался!

– Ничуть, – парировал Лыков. – Скажет, что доверился кассирам. Он не специалист, чтобы отличить фальшивые билеты от настоящих. А во время обмена их столько приносят, что нет никакой возможности уследить!

– Расколоть кассиров! Перекрестные допросы с утра до ночи! Запугать, заставить выдать главного виновника!

– Владислав Рудольфович, а если они не расколются? Спугнем. Нет, надо ловить всю шайку на новой махинации, тепленькими. И с нашим агентом внутри, – возразил Лебедев.

– А вот вам и агент, – кивнул Алексей на своего помощника. – Юрий Ильич Валевачев.

Лебедев молча покачал головой.

– Чем не годится? – встревожился надворный советник.

– Больно казистый он для артельщика. Образование выпирает.

– Какого еще артельщика?

Рыковский мягко пояснил:

– Мы с Василием Ивановичем и так пробовали, и сяк. По всему выходит, что агент должен попасть в банк на место артельщика.

– Какие артельщики в банке? Вы имеете в виду служителя?

– У нас в Москве это называется артельщик.

– У вас в Москве все не как у людей, – съязвил Лыков. – Но почему не кассиром, не писцом?

– В банке Кречетова всего три кассира, – опять взял слово Лебедев. – Кроме уже упоминавшегося Саладилова есть еще Титкин и Омелюстый. Ну и старший, Парфенов. Все кассиры служат под начальством Парфенова много лет, у них спайка. Если устранить одного, оставшиеся двое его заменят. Чужого не возьмут.

– А канцеляристом?

– Таких семь человек, но к обмену купюр они отношения не имеют. Если даже мы сумеем устроить туда господина Валевачева, он ничего с такой должности не узнает. Учет векселей, выдача кредитов, оценка залогов… Нам это зачем?

– Ну, в маленьком банке всегда можно что-то подслушать и подсмотреть! – не сдавался Лыков.

– В этом нельзя. Московский промышленно-купеческий банк так устроен.

– Поясните, Василий Иванович!

– Контора банка занимает два этажа. На первом кассиры (четыре вместе со старшим), служащие кредитного и вексельного отделов и оба директора, Котлубай и Желтобрюхов. Ну и артельщик первого этажа. Все самое интересное происходит на втором этаже, куда снизу никто не ходит. Там сидит сам де Лятур, рядом кабинет Кречетова, особая касса, хранилище и комната для заседаний. На входе дежурит охранник. Все крупные суммы кассиры в течение дня носят в хранилище. Важные клиенты, внесшие эти суммы, тоже обслуживаются наверху. Переговоры с Лятуром ведутся там же. Как и опечатка мешков со старыми купюрами…

– Понятно! – остановил Лебедева надворный советник. – Согласен, нам нужен человек, вхожий на второй этаж. Но кто это? Артельщик?

– Да, единственная возможность для внедрения – провести агента в артельщики второго этажа. Каким-то образом устранив на время нынешнего. Создать искусственно вакансию и толкнуть туда Юрия Ильича. А он, извините, лицом для такого места не вышел…

Валевачев хотел что-то возразить, но начальник дал ему знак помалкивать.

– Лицом не вышел… Ну, эта проблема решается. Сделаем из Юрия Ильича сына крепостного бастарда, внука блудливого помещика. Труднее с манерами. Играть вчерашнего крестьянина Валевачеву много сложнее, чем разночинца. По роду воспитания, по жизненном опыту. Но, если нет другого выхода, будем его готовить. Вместо одного дня у нас уйдет три. Я начну ходить с ним по всяким темным местам: портерным, чайным, торговым баням. И учить, как правильно там себя вести, как правильно говорить, реагировать, расплачиваться, скандалить…

– Даже скандалить? – не поверил Валевачев.

– Скандалить по-простонародному тоже надо уметь, – строго ответил ему Лыков. – А сколько стоит помыться в бане, знаешь? Не в дворянском номере.

– Нет…

– Вот и стану тебя образовывать.

Все четверо какое-то время молчали. Было заметно, что москвичам идея Лыкова не нравится. Они не верили, что за три дня потомственного дворянина и универсанта можно переделать в обывателя. Потом надворный советник спросил:

– Кто сейчас артельщик второго этажа?

– Отставной ефрейтор Избышов, – прочитал с листа Василий Иванович.

– Как он добился такой службы? При Лятуре и всех его тайнах. Кого попало туда бы не поставили.

– Избышов работал на фабрике Кречетова, проявил себя как надежный и неболтливый. Опять же, медаль у человека за подавление польского мятежа. Представительный.

– И… как мы его подменим? У Юрия Ильича тоже есть медалька, кстати. За труды по переписи населения. Сгодится?

– Очень даже! – обрадовался начальник сыскной полиции. – Это объяснит и его интеллигентную наружность. Из крестьян, но пообтесался среди господ…

– Насчет подмены, – обратился Алексей к Лебедеву. – Как сунуть туда Юрия Ильича, я знаю; а вот как дедушку отодвинуть на время?

– Избышов любит лечиться, – ответил титулярный советник. – Прямо маньяк какой-то! Каждую неделю таскается по врачам, изводит их. Но долго болеть старику в банке не дают. День-два, не больше. А мы подговорим доктора, чтобы он уложил ветерана в больницу, с подозрением на серьезную хворь. Недели на две. Тут-то и появится вакансия. Но вы сейчас сказали, что знаете, как сунуть Юрия Ильича…

– Да, это просто. Вице-председатель правления Поляков похлопочет перед Кречетовым за своего родственника. Чтобы взяли артельщиком на время, пока старик болеет. И присмотрелись, не годится ли он для более серьезной службы, например канцеляристом.

– И Поляков согласится? – недоверчиво спросил коллежский советник.

– Еще как согласится, – уверенно ответил Лыков. – Банк, в котором он участвует, пойман на обмене фальшивых билетов! Это бросает тень и на Ивана Кондратьевича.

– Сильный ход, – кивнул Рыковский. – Уж своему вице-председателю Кречетов отказать не сможет. Тем более принять на время, без обязательств и на служительскую должность…

– Это еще одно объяснение, почему Юрий Ильич так интеллигентно выглядит, – поддакнул Лебедев. – Хоть и дальняя, но родня самого Полякова!

Москвичи повеселели. Не так плохо все получается! А столичный гость подлил им воды на мельницу:

– Знаете, как Поляков сделал карьеру?

– Нет!

– Эх, а еще здешние сыщики! В молодые годы Иван Кондратьевич служил сторожем на воротах при фабрике Викулы Морозова. Тот долго искал человека, который может читать Священное Писание по-старославянски. Чтобы четко и с выражением! Ему и посоветовали послушать сторожа… Парень прочитал так, что хозяину сразу понравился. Викула Алексеевич велел устроить его на маленькую должность, но уже в самой фабрике. И тот пошел, пошел в гору… и дорос до директора. Так что наличие у Полякова родственника из простого сословия никого не удивит.

Четверо сыщиков были довольны: план складывался. Но тут Алексей задал вопрос, которым чуть все не испортил.

– А что входит в обязанности артельщика?

– Принимать верхнюю одежду у начальства и его гостей, – ответил Лебедев, как-то подозрительно косясь на Юрия.

– Так. Еще что?

– Разносить чай. Даже охраннику полагается чайное довольствие.

– Понятно. Еще?

– Убирать мусор из корзин…

– Очень хорошо! – обрадовался надворный советник. – В этих корзинах могут попадаться интереснейшие вещи!

– …и чистить отхожее место.

Все замерли.

– Алексей Николаевич! – жалобно воскликнул Валевачев. – Как же? Как же я это сделаю?

На коллежском секретаре не было лица. Красный, обиженный…

– Руками, Юрий Ильич, руками! – жестко ответил Лыков. – А ты как хотел «демоном» служить? По ресторанам на казенный счет ходить? Арфисток склонять к непотребству?

– Но…

– Я в восемьдесят третьем году прошел всю Россию от Петербурга до Нерчинска. По этапу, с арестантами! Знаешь, сколько вшей на мне было?

– А…

– Туалетной бумаги «Шантеклер» там не водилось! Подтирался лопухом, баню не видал два месяца! А тебе нужно будет лишь ретирадник вымыть, куда, кроме Лятура, никто не ходит.

Валевачев скорбно замолчал. А титулярный советник окончательно добил петербуржца:

– Туда ходит еще один человек.

– Кречетов? Он там часто бывает?

– Нет, Иван Пименович – редкий гость в банке. Я имею в виду третьего артельщика, Шишку.

– Это кто такой? – хором спросили приезжие.

– Никто толком не знает, – развел руками помощник начальника отделения. – Доверенный человек Лятура. Посыльный, телохранитель, порученец по секретным делам.

– Очень сильный?

– Как бык! – ответил Лебедев. И тут же поинтересовался: – А как вы догадались, Алексей Николаевич?

– Шишка – самый крепкий в бурлацкой ватаге. Он идет в бичеве первым, задает ход. Это всегда рослый плечистый детина.

– Но ведь бурлаков давно нет!

– Кличка осталась. Так все же, что известно про этого Шишку? Как его имя? Откуда взялся? Что у него в прошлом?

– По паспорту он Никифор Бардыгин, плоцкий мещанин.

– Из Польши в Москву приехал? Ага!

– А что тут такого? – обиделся вдруг Рыковский. – Я вот тоже из Плоцкой губернии и тоже живу в Москве!

– Жулики часто называются выходцами из Царства Польского, – пояснил Лыков. – Там в гминах[58] сидят сплошь ваши единоверцы, Владислав Рудольфович. И – уж не обижайтесь! – очень неохотно отвечают на полицейские запросы из внутренних губерний. Уголовным легче жить по подложным польским документам!

Теперь уже смутился начальник сыскной полиции.

– Я пошлю запрос на Бардыгина в нашу картотеку, – как ни в чем не бывало продолжил Алексей. – И на де Лятура тоже. Копию запроса – в Варшаву. Если эти двое так дружны, наверняка их объединяет общее прошлое. Преступное прошлое.

Совещание пора было заканчивать.

– Господа москвичи, – объявил надворный советник. – Завтра я встречусь с Поляковым, заручусь его согласием и узнаю то, что необходимо для легенды. Деревня, волость, фамилия родственников, сельская кличка… После этого выправляем Юрию Ильичу паспорт. И я начинаю натаскивать его в простонародных привычках. Налет интеллигентности допускается, как мы уже поняли. С вас пока две вещи. Первая – положить нынешнего артельщика… Избышова в больницу. Куда он ходит, известно?

– Да, – опять сунулся в бумаги Лебедев. – Отставной ефрейтор мучает исключительно военно-врачебную лечебницу в Мыльном переулке. Верит лишь военным докторам!

– Вот молодец! – одобрил Алексей. – Суньте его в Петровский военный госпиталь в Лефортово. Пусть подлечат дедушку.

– Да, – опять сунулся в бумаги Лебедев. – Отставной ефрейтор мучает исключительно военно-врачебную лечебницу в Мыльном переулке. Верит лишь военным докторам!

– Вот молодец! – одобрил Алексей. – Суньте его в Петровский военный госпиталь в Лефортово. Пусть подлечат дедушку.

– Сделаем, – кивнул коллежский советник. – А второе что?

– Надо подобрать Юрию Ильичу квартиру. Чтобы соседи были от вашей конторы, приглядывать за незваными гостями. Возможно, его станут проверять… Чтобы был второй ход – я буду тайно туда наведываться.

– Найдем.

– И чтобы жилье соответствовало образу нашего героя. Дешевое, но с претензией. Господин Валевачев вообще у нас с претензией, отхожие места мыть не хочет! Ишь, распустил я кадр…

Лыков натаскивал своего помощника четыре дня. Особенно трудно тому давалась речь. Говорить «благодарствуйте» вместо «спасибо» и вставлять к месту словоерсы – не пустяк. Тут надо переделать себя. Еще тяжело было отучить столбового дворянина мыть руки после посещения уборной.

Парочка обошла пивные, и Валевачев освоил все необходимые навыки пьяницы. В банях Карбышева на Пустой улице он помылся за пятачок. И, под давлением начальства, посетил пансион без древних языков[59] на Большой Бронной. Хорошо, холостой человек…

Кроме того, Лыков встретился с вице-председателем правления Московского промышленно-купеческого банка Поляковым. Высокий, плечистый, с ясными, умными глазами, деловик принял сыщика на дому. Алексей оставил помощника в гостиной, а в кабинет покамест прошел один.

– Помню, помню, – сказал хозяин, протягивая крепкую руку. – Арсений Иваныч Морозов очень вас хвалил. Что стряслось? Люди вашего занятия с добром не приходят.

– В банке Кречетова идет обмен старых банкнотов на новые.

– Эдак сейчас во всех банках.

– Да. Но в одном мешке билеты оказались фальшивые. На сто пятьдесят тысяч.

Поляков так и сел.

– Эх-ма…

Подумав, он спросил:

– Моментом пользуются?

– Конечно! Билеты обменивают уже второй год. Но сначала шли мелкие номиналы: три, пять и десять рублей. А в декабре прошлого года в оборот пустили сторублевый банкнот. Тут, видимо, мошенники и вбросили свои бумажки. Соблазн большой: под шумок обменять фальшивки на настоящие деньги! В Экспедиции заготовления государственных бумаг сенокос: работают без праздников двадцать четыре часа в сутки. Не успевают печатать новые билеты и утилизировать старые. Сунь им сейчас газетную бумагу – не заметят. А в марте выйдет купюра в пятьсот рублей. Представляете, что будет? Сразу в дамки можно попасть!

– И кто заправляет?

– Мы думаем, сам Кречетов, – рубанул сплеча надворный советник. – А де Лятур – организатор.

– Это точно? Про Кречетова.

– Нет, пока лишь предположение. Но разве не похоже на Ивана Пименовича?

– Еще как похоже, – с горечью констатировал Поляков. – Вот выжига! И меня под монастырь подведет! Скажут: и Поляков в доле, раз он там вице-председатель!

– Кто вас знает, Иван Кондратьевич, тот так не скажет. Но пятно на репутацию ляжет.

– Что мне делать, Алексей Николаич?

Сыщик понизил голос:

– Недавно по этому вопросу Витте встречался с Горемыкиным. Уже доложено государю…

Поляков схватился за абсолютно лысую голову:

– Стыд-то какой!

– Я приехал сюда по поручению министра внутренних дел. Приказано провести секретную операцию и накрыть мошенников.

– Хорошо, что именно вас назначили! – вскричал деловик. – Вы Москве не посторонний. Я ведь вас еще по коронации восемьдесят третьего года помню. Вместе царя охраняли!

– Да, вы были сотским и стояли на выезде из Петровского путевого дворца.

– И вы помните, Алексей Николаич?! Поляков всегда был властям верный слуга!

– Я, Иван Кондратьевич, ничего не забываю. Ни плохого, ни хорошего. Служба такая.

В словах сыщика москвичу почудилась угроза.

– В чем же я провинился?

– Ни в чем, Иван Кондратьевич. Я пришел сюда за помощью. Правительство может на вас рассчитывать?

– Целиком и полностью. Что я должен сделать?

– Как я уже сказал, полиция готовит секретную операцию. Для этого в банк будет помещен под чужим именем агент. Просто так человека туда ввести нельзя, сами понимаете.

– Понимаю! Жулики настороже, чужого не пустят.

– Именно. После размышлений мы решили подсадить агента на место артельщика второго этажа.

– Там какой-то чудак ходит, с медалью.

– Его фамилия Избышов.

– Он!

– Сегодня-завтра его положат в больницу, и появится вакансия. Тут-то вы и предложите взять на его место своего родственника. На время, пока Избышов болеет.

– Понимаю!

– Кречетов не откажет вам в такой мелкой просьбе, так ведь?

– Не откажет, – уверенно подтвердил Поляков. – Он знает, что я из деревенских. А там принято хлопотать за своих. Я частенько то одного крестника устраиваю, то другого. Ванька не удивится.

– Отлично. Осталось вам познакомиться со своим новым крестником.

Алексей открыл дверь в гостиную и сказал:

– Юрий Ильич, заходите!

Вошел Валевачев, одетый в готовую пару, с напомаженными волосами и нелепыми претенциозными бачками.

– Здравствуйте, крёсненький! – сказал он подобострастно.

Поляков внимательно его рассмотрел и заявил Лыкову:

– Больно смазливый! И лицо чересчур чистое. Сразу видать, что землю не пахал.

– Смазливый – это хорошо. Все девки наши будут! А наружность не изменить. Поэтому легенда такая, что он из дворовых. Отец его или дед родились от барина, потому и лицо такое. Землю действительно не пахали, весь их род не пахал. Дворовые же! Бездельники и барские прихлебалы. Вот и он такой. Приехал в Москву будто бы на заработки, а сам только и думает, как бы ему купеческую дочку окрутить! Взять с большим приданым и зажить богачом.

– Ну, таких много по Москве шляется, – авторитетно сообщил промышленник. – Даже ко мне один ходит, Насте моей надеется голову задурить.

– Вы уж Настасье Ивановне Юрия Ильича не показывайте, а то не устоит, – съязвил Лыков.

Коллежский секретарь все это время стоял как племенной бык на выставке. А два собеседника внимательно его разглядывали. Наконец Лыков сказал:

– Как он вам на самом деле, Иван Кондратьевич? Ошибиться нам нельзя. Эти люди и зарезать могут, ежели что почувствуют.

– Понимаю.

– Давайте мы посидим у вас долго-долго, поговорим, отобедаем, деревню вашу переберем. Легенду выверим. А вы будете присматриваться и делать замечания. Хорошо?

– Давайте. А как хоть зовут Юрия Ильича?

– Фамилия ему Валевачев. Чиновник особых поручений Департамента полиции. Потомственный дворянин. Окончил юридический факультет Петербургского университета. И ему действительно нелегко будет разносить чай и убираться в мусорных корзинах. Но придется.

Сыщики просидели у Полякова почти весь день. Первым делом придумали агенту имя и родословную. Теперь это был Парамон Кошкин, уроженец деревни Миндово Кинешемского уезда. Миндово – имение баронов Нольде, поэтому на них и повесили грех с крестьянскими девками… Парамоша – так сразу стал называть агента Поляков – запомнил несколько ходовых вичугских словечек. Когда сели чаевничать, выяснилось, что молодой человек не умеет прихлебывать из блюдечка. Иван Кондратьевич научил его пить чай вприкуску, вытирать рот ладонью и почтительно говорить со старшими. Он очень ответственно подошел к просьбе Лыкова: внимательно наблюдал за манерами «крестного» и разбирал их. Хозяин сделал множество ценных замечаний.

Гости остались на обед. К столу вышли жена и дочка Ивана Кондратьевича. Тот представил мужчин. Лыков сошел за делового партнера, а Валевачев впервые попробовал себя в роли Парамоши. Самое удивительное, что дочке он понравился! Настасья Ивановна любезничала с ним, как ни с кем другим доселе, рассказал потом за сигарами промышленник. И шутя погрозил «крестному» кулаком:

– Смотри, Парамон, в зятья не возьму!

Через сутки Лыков получил ответ на свой запрос, причем не из Петербурга, а из Варшавы. Лятур оказался известен тамошнему сыскному отделению. Он был врачом Института нравственного исправления детей в селе Мокотов. И разрешил наказать провинившегося воспитанника, не заметив у того порока сердца. Подросток умер под розгами, и эскулапу пришлось оставить должность. Сколько же жизней на совести этого человека?

Шишка, или Никифор Бардыгин, тоже имел отношение к исправительному заведению. Он служил там экзекутором и был уволен вместе с Лятуром. Видимо, эта парочка шла по жизни вместе.

Лятура однажды допрашивала Варшавская сыскная полиция по подозрению в реализации поддельных банковских билетов! Но он сумел выкрутиться. Горячо, горячо… И конечно, Альфред Осипович происходил от приказчика галантерейного магазина, полуфранцуза-полуполяка. И аристократическую приставку «де» присвоил себе незаконно, уже в Москве. Здесь он не сразу вышел в люди. Несколько лет Лятур вел врачебную практику и одновременно подрабатывал биржевым зайцем[60]. На бирже попался на глаза Ивану Пименовичу, услужил ему в каком-то деле и через это стал банкиром. Возможно, оформление акта о естественной смерти старшего Кречетова и есть та услуга… А теперь полуграмотный докторишка сделался О-Бэ-Пэ.

Ответ на другой запрос пришел из родного департамента. Оттуда сообщали, что все известные полиции российские фальшивомонетчики сидят на каторге. Если не считать тех умельцев, которые никогда в империи не были, а рисуют фальшивки за рубежом. Из доморощенных уцелело лишь двое. Один бежал аж в Америку и наверняка там сейчас ваяет доллары, а второй пропал бесследно. Это еврей-гравер по фамилии Подольщиц. Последний раз его видели три года назад в Варшаве.

Алексей показал ответы Рыковскому и заявил:

– Что-то часто у нас мелькает этот город. Скажите, Владислав Рудольфович, а Кречетов туда наведывается?

– Не знаю.

– Надо узнать. Черт, неужели они поставили печатный станок в самом Мокотове? Это же какая наглость!

– Не может быть, – возразил коллежский советник. – Я ведь учился в Варшаве и знаю это место. Мокотов лишь называется селом. А на самом деле аристократический пригород! Фактически он уже в черте города. Кто же станет печатать фальшивки на виду у всех?

– Институт нравственного исправления детей находится в ведении Министерства внутренних дел, – пояснил Алексей. – Это приют для молодых преступников. Закрытое место. Никому и в голову не придет искать там печатный станок! Умно, умно… если, конечно, моя догадка верна. Владислав Рудольфович, расскажите мне о Кречетове все, что знаете. Что он за фрукт? И как лучше всего взять его за тазобедренный сустав?

– Он крупная фигура, по-настоящему крупная. Честно говоря, я не уверен, что нам удастся, например, засадить его в тюрьму.

– Настолько богат?

– Иван Пименович многолик, и в этом его сила. Он владелец «Товарищества мануфактур Кречетова». Председатель правления Московского промышленно-купеческого банка и член правления еще в двух банках. Председатель Учетного комитета Московской биржи, а это очень влиятельная должность! Коммерции советник. Почетный мировой судья. Почетный опекун и в этом качестве представлялся государю! Многолетний гласный Городской думы. Член попечительского совета Художественно-промышленного музея и Московского Императорского коммерческого училища. Владелец больших паев в Зуевской и Гаврилово-Ямской мануфактурах. Учредитель богадельни в Ямской слободе и приюта для слепых и малозрячих на Введенских горах. Состоит в четвертом классе[61]. В минувшем году Кречетов трижды встречался с Его Величеством. А уж с Витте он общается ежемесячно! Как же мы возьмем такого за сустав?

– Витте его уже списал, выдав Горемыкину.

– А вы в этом уверены, Алексей Николаевич? Откупится в очередной раз. Ему не впервой.

– Вы чего-то опасаетесь, Владислав Рудольфович?

– Опасаюсь, – честно ответил начальник МСП. – Вы уедете в Петербург, а мне тут служить. Снова вспомнят, что я поляк и католик…

Лыков уходил из Малого Гнездниковского переулка в невеселом настроении. Что за служба! Исполняешь честно свой долг и боишься, как бы за это не поплатиться…

Через четыре дня обучение «демона» закончилось. К этому времени артельщик Избышов уже лежал в военном госпитале с клизмой в одном месте. Илья Кондратьевич посетил банк и потом пожаловался Кречетову:

– Зашел я в отхожее, а там не прибрано! Фу! Что опять стряслось?

– Да артельщика в больницу положили!

– Нового возьми на время. Это же не дело!

– Возьму, завтра же и возьму. Не до того сейчас.

– Слушай, Иван Пименович, – спохватился вице-председатель. – А у меня крестник место ищет! Молодой, шустрый. Испробуй его! Буду твой должник.

– Что за крестник? – нахмурился купец. – Мы в банк кого попало не берем. На фабрику могу его пристроить.

– Парамоша его зовут. Из моей деревни. Отслужил действительную, пообтерся в земстве, перепись вел. А теперь прибыл в Москву. Грамотный! Наружность приличная. Не пьет. Медаль имеет! Фамилия Кошкин. На фабрику того… лучше бы в банк.

– Ладно. Пусть явится к Лятуру, я ему велю взять. Временно. Но, когда старый артельщик выйдет, Кошкину твоему на дверь укажут!

– Иван Пименович, душа моя! А пусть в банке к Парамоше присмотрятся! Парень ловкий, не только чаи разносить сгодится. Все ж крестник. У нас в деревне принято опекать.

– Поглядим, – отмахнулся Кречетов. – Ты мне лучше скажи, какой дивиденд на паи положить? Скоро годовое собрание…

Вечером того же дня Кошкин сидел в шинельной и вел с охранником скучный разговор. Московский промышленно-купеческий банк располагался в Троицком подворье на Ильинке. Сердце купеческой Москвы! Наискось – Биржа, через улицу – другие банки. До Кремля камнем добросишь. Через час ожидания дверь с улицы распахнулась, и вошли двое. Один был верзила большого роста, с нехорошим лицом. Завидя такого в темном переулке, отдашь все без принуждения… Второй – субтильный, богато одетый мужчина с усами и бородкой а-ля Наполеон Третий. Охранник вскочил и вытянулся по-военному; проситель сделал то же самое.

– Кто? – спросил субтильный, глядя в сторону.

– Кошкин, ваше высокородие! Их превосходительство господин Кречетов велели через крёсненького зайти. Ищу должность артельщика.

– А-а, Парамоша?

– Так точно, ваше высокородие!

– Шишка, разберись, – бросил через плечо Лятур и прошел к себе. Верзила поднялся с гостем на второй этаж, поставил его под лампу и внимательно рассмотрел. Очень внимательно! И что-то ему сразу не понравилось. Он стукнул в дверь кабинета. Директор-распорядитель тут же вышел.

– Альфред Осипыч, гляньте на него. Какой же он крестьянин?

Лятур вперил в парня подозрительный взгляд. Тот осклабился:

– Это вы насчет моей наружности? Так у нас полдеревни на одно лицо. А все благодаря барину. Барон Нольде его звали, Михаил Александрович. Веселый барин был! До девок шибко охочий. Ни одной не пропустил!

– Хм. Говорят, у тебя медаль есть?

– Так точно!

Проситель распахнул полушубок на груди:

– Вот.

– За труды по переписи населения? Я думал, военная.

Шишка вдруг заступился за парня:

– Народ дурак, Альфред Осипыч. Есть медаль, и слава богу. Значит, герой! А за что она дадена, никто читать не станет!

Лятур махнул рукой:

– Хорошо. Сам Поляков попросил, ему отказать неловко… Объясни новенькому обязанности, ну и вообще… научи, как себя в банке вести. Помни, Парамоша, чуть что – сразу вон!

Кошкин даже зажмурился, словно бы от страха.

– Ваше высокородие! Наизнанку вывернусь! Смею мечтать, что оправдаю… я ведь и по письменной части могу… Дозвольте оставить надежду!

– Какую надежду?

– Что понравлюсь вашей милости.

О-Бэ-Пэ польщенно улыбнулся и ушел. А Шишка занялся новым работником. Он показал ему комнаты второго этажа, а потом провел беседу.

– Меня зовут Бардыгин Никифор Прович. Все свои вопросы решаешь через меня. Человек я строгий, спуску не даю.

– Понял, Никифор Прович. Вы только скажите, ежели я что не так сделаю спервоначалу. Вмиг исправлю!

– Твое дело днем – это раздеть и одеть Альфреда Осипыча и его гостей. Еще поить их чаем. Часто ходят Кречетов и твой Поляков. Запоминай: Альфред Осипыч пьет чай с лимоном, Кречетов любит с липой, а Поляков – с мятой. У тебя всегда должен иметься запас. Еще сахар чтоб был обычный и постный. А к чаю – баранки и сушки. Деньги на это добро получаешь от меня и мне же отчитываешься. Если вздумаешь украсть хоть копейку – сразу вон!

– Как можно-с!

– Да знаю я вас… Слушай дальше. Еще чай полагается охраннику и мне. Охранники меняются через сутки, их трое, все бывшие солдаты. Я люблю к чаю мятные пряники.

– Слушаюсь, Никифор Прович!

– Дальше. Это все днем. К директору часто заходят купцы, их тоже по желанию надо уметь угостить. Поэтому самовар всегда чтоб был наготове! В шесть часов снизу поднимаются два других директора, и у них с Альфредом Осипычем тогда бывает совещание. Опять нужен чай.

– Позвольте спросить, а какие у господ директоров пожелания?

– Котлубай любит зеленый чай. А Желтобрюхову что ни налей, все хорошо, лишь бы много. Он пьет по три стакана, учти! По окончании совещания снизу приносят деньги, векселя, купоны и запирают в хранилище. И все уходят, а ты начинаешь уборку. Сор из корзин выкинуть, пыль стереть, фикус полить… Что еще? Отхожее место вычистить, посыпать чуть-чуть хлоркой, полотенце менять через день.

– А воды долить в рукомойник?

– Ты что? – рассмеялся Шишка. – Какой рукомойник в Троицком подворье? Тут водопровод есть.

– Виноват-с! Деревня…

– И клозет не отвоцким порошком чистится, а смывается водой. Тебе облегчение!

– Благодарствуйте.

– Уходишь домой, только когда все закончишь. В восемь утра чтобы был здесь! Самовар должен кипеть к девяти, когда приезжаем мы с Альфредом Осипычем. На обед тебе дается час времени, когда директор-распорядитель отбудет из банка. Пока он здесь, отлучаться не сметь.

– Слушаюсь. А позвольте полюбопытствовать насчет жалования…

– И клозет не отвоцким порошком чистится, а смывается водой. Тебе облегчение!

– Благодарствуйте.

– Уходишь домой, только когда все закончишь. В восемь утра чтобы был здесь! Самовар должен кипеть к девяти, когда приезжаем мы с Альфредом Осипычем. На обед тебе дается час времени, когда директор-распорядитель отбудет из банка. Пока он здесь, отлучаться не сметь.

– Слушаюсь. А позвольте полюбопытствовать насчет жалования…

– Жалование у тебя будет как у каменщика высшего разряда: двадцать рублей в месяц. Только каменщик за эти деньги на ветру и на морозе день-деньской, а ты в тепле при самоваре. Цени! Ну, иди сейчас домой, а завтра к восьми как штык. Ты где поселился?

– В Тетеринском переулке, в доходном доме Вецлиха, в третьей квартире.

– Ну, ступай.

Выпроводив нового артельщика, Бардыгин пошел к директору.

– И как он тебе? – спросил тот, откладывая в сторону бумаги.

– Поглядим… Вроде сообразительный.

– Нам тут слишком сообразительные ни к чему.

– Ивану Кондратьевичу ведь не откажешь. Чего теперь? Я стану за ним приглядывать. Чуть что, сразу выкинем. А человек все равно нужен, уборную надо же мыть!

– Ты вот что, Шишка. Завтра поутру сходи к новенькому на квартиру. Понюхай там, чем пахнет. С хозяином поговори. Кто к нему наведывается, тихий ли, нет ли чего подозрительного. И в вещах поройся.

– Угу.

– Когда партия приходит?

– В пятницу.

– Все у нас готово?

– Нет.

Лятур насторожился:

– Что не так?

– Саладилов на нервах. Второй день пьет, а в пьяном виде болтает что ни попадя.

– Черт!

О-Бэ-Пэ вскочил и начал нервно бегать по кабинету.

– Черт! Вот никак нельзя с этими русскими!

– Я вроде тоже русский, и что?

– Ты не русский, ты железный. Но как быть с Саладиловым? Наболтает ведь в кабаке, попадет на агента и сгубит нас всех. Что делать, Никифор?

– Надо его отправить в деревню, передохнуть.

Лятур сел и пристально всмотрелся в своего помощника.

– На самом деле в деревню или?..

– В такую деревню, откуда не возвращаются.

– А что скажут другие кассиры? Они ведь заодно.

– Саладилова заменит Титкин. Нам надо-то всего неделю! А там хоть трава не расти. Миллион прокрутим и разбежимся.

– То есть?

– То есть кассирам говорим, что Саладилов попросился у тебя в отпуск. Ты заметил, как он водку лопает. Понял, что это не работник, и отпустил. Поехал человек в деревню, на покой, до Фоминой недели. И так строго им скажи: ежели увижу, что и вы пьете, всех распущу и обратно уже не возьму!

– Так-так. Где у этого идиота деревня?

– Далеко, в Вологодской губернии. Пока хватятся, нас уже след простынет.

– Еще неделя… Надо продержаться. А с Саладиловым… Ну, ты понял. Тебе не привыкать.

– Сделаю, – коротко ответил Шишка.

Вечером того же дня Валевачев делился с начальником своими первыми впечатлениями.

– Бардыгин удивил! Взгляд умный, пронзительный. Всех держит в кулаке. Серьезный человек, а не скуловорот. Лятур смотрится мельче его!

– Учти, что тебя попытаются на чем-нибудь поймать. Прямо завтра и начнут.

– Как?

– Надо подумать. Савелий Савельич, можно вас?

Подошел хозяин квартиры Щурь, старый негласный агент сыскной полиции.

– Слушаю, ваше высокоблагородие!

– К вашему жильцу должны наведаться проверяльщики. Вы их пустите и ответьте на все вопросы. Захотят в вещах порыться – и это дозвольте. Будто бы с перепугу.

– Ясно.

– Всем быть настороже! Начинаем игру.

Еще Лыков сообщил Юрию, что ежедневно с трех до четырех он будет сидеть в кофейне в Рыбном переулке. Если нужно срочно о чем-то доложить, то делать это надо через буфетчика Степана.

Утром Кошкин ушел на службу, а через два часа в дом Вецлиха явился огромный детина. Он прошел к Щурю и требовательно стукнул в дверь.

– Чего надо? – спросил хозяин.

– Сыскная полиция. У тебя новый жилец появился?

– А… позвольте документик, господин сыщик.

Верзила поднес к лицу старика кулак размером с пивную кружку.

– Такой годится?

– Э-э…

– Ты, старая грыжа, еще мне поговори! Я специальный агент врачебно-полицейского комитета. Скажи, твой жилец девок домой водит?

– Так точно! Дважды уже приводил, но одну и ту же. Билетная!

– Ты, что ли, у нее билет проверял?

Хозяин захлопал глазами.

– То-то. И не смей мне врать, а то из Москвы вышлем!

– Ой, не губите! Все-все сделаю!

– Пусти, я его вещи погляжу.

Шишка внимательно и умело обыскал комнату жильца, осмотрел карманы его платья, залез и в сундук. Ничего не взял. Потом спросил:

– Кто еще к нему ходит?

– Да никто. Он неделю всего, как поселился. Хотя нет, вру! Был однажды его крестный! Навещал, чай с ним пил. Знаменитая личность!

– Иван Кондратьевич Поляков?

– Он самый.

– Ну ладно. Об моем приходе никому ни слова! Ни жильцу, никому!

– Слушаюсь!

Парамон Кошкин стал служить артельщиком, а по вечерам рассказывал надворному советнику новости. В первый же день он поведал о пропаже кассира Саладилова. О-Бэ-Пэ заявил, что тот уехал в отпуск. Но за обедом в кухмистерской артельщик подслушал разговор двух других кассиров. И Омелюстый вполголоса сообщил Титкину:

– Не зря он сбёг. Не просто так. Решил заранее уйти, а мы тут отдувайся…

Лыков дал команду разыскать исчезнувшего кассира. В Вологду полетела шифрованная телеграмма. Через два дня оттуда пришел ответ, что Саладилов домой не приезжал. И вообще, там его раньше Пасхи не ждут… Сыщик занервничал. Он собрал начальство МСП и объявил:

– Что-то тут не так. Кассиры в январе в отпуска не уходят. Годовой отчет надо делать, деньги старые на новые обменивать…

– Саладилов, говорят, запил, – сообщил Лебедев.

– Но зачем тогда сказка про отпуск?

– Увидели, что он не работник, дали ему денег и велели убираться с глаз долой.

– Василий Иванович! – расстроился Алексей. – Вы сами бы отпустили такого свидетеля? Да еще в запое!

Рыковский насторожился:

– Вы нам складку[62] шьете? До ста пёрунов![63] Алексей Николаевич, побойтесь бога! И так на отделении два нераскрытых убийства и одно покушение. Какие у вас для этого основания? Нет, я против!

– Куда же тогда по-вашему делся кассир?

– Да мало ли! К любовнице ушел и сидит там сейчас, водку хлещет.

Лыков так и не смог убедить москвичей в своей правоте. Нет тела – нет дела! Даже умный и честный Лебедев отказался начать дознание.

Следом произошел неприятный эпизод. Лыков сидел в кофейне в Рыбном переулке. Неожиданно вбежал Кошкин и попросил буфетчика разменять рубль. Пока тот возился, посетитель уронил на пол бумажный шарик. Взяв мелочь, артельщик удалился; вид у него был взволнованный.

Лыков подобрал и развернул записку. Там было сказано: «Сегодня ОБП увидел в уборной, как я мою руки. Сразу изменил отношение, подозревает. Что делать?» Сыщик схватился за шапку. Вот балбес! Его же учили, нарочно учили простонародным привычкам!

Надворный советник побежал на Биржу. Собрания там производятся ежедневно с четырех до пяти пополудни. До открытия торгов оставался час. Придет ли Поляков? И вдруг у него успеют спросить о странных привычках крестного? Если Алексей запоздает предупредить Ивана Кондратьевича, тот может и опростоволоситься.

По счастью, Поляков уже был на Бирже. Он сидел в курительной комнате и подписывал бумаги, а перед ним в просительной позе стоял какой-то гешефтер. Заметив сыщика, деловик сразу же вышел в коридор.

– Лятур увидел, как Парамоша мыл руки после уборной, – шепотом сообщил Алексей. – Удивился и что-то подозревает.

Поляков кивнул и вернулся за стол. Все ли он понял? Но разбираться в этом было неудобно: кругом сновали люди, многие здоровались с Иваном Кондратьевичем и косились на Лыкова. Тот не стал искать лиха и ушел.

Вечером он, как всегда через черную лестницу, явился к Кошкину. Тот был возбужден, но весел.

– Ай да крёсненький у меня! – крикнул он шефу.

– Как все прошло?

– Лятур разыскал Полякова на Бирже и спросил: что это за барские манеры у его протеже? А Иван Кондратьевич объяснил: я, мол, сам Парамошу этому научил. Если-де хочешь попасть в услужение в хороший дом, блюди гигиену! И особливо мой руки после отхожих мест. Лучше с мылом!

– Вот умница, – выдохнул Лыков. – А ты? Остолоп! Мы же нарочно касались этого пункта!

– Извините, Алексей Николаевич! Забыл. Трудно за четыре дня переучиться и отказаться от многолетних привычек…

Далее события развивались своим чередом. Новый работник быстро освоил нехитрые обязанности. Он сумел угодить и начальству, и сослуживцам. Парамоша часто заглядывал на первый этаж, то занять щепок для самовара, то просто поболтать со сверстниками. Его интерес был понятен. Ловкач явно не намеревался застревать в артельщиках и потому интересовался чистыми должностями. Служащие охотно делились с обходительным новичком мелкими секретами. Вечером Кошкин рассказывал:

– На первом этаже три кассы. Теперь, как уехал Саладилов, работают только две. Одна для народа, в ней меняют небольшие суммы, и туда всегда очередь. Вторая – для важных клиентов, в ней суммы покрупнее. А самые богатые поднимаются к нам, на второй этаж. Здесь ими занимаются лично Лятур и старший кассир Парфенов. Какие там обороты, мне неведомо.

Или:

– Желтобрюхов сегодня получил выговор от О-Бэ-Пэ. Спустился вниз сердитый и говорит второму директору, Котлубаю: «Он учит меня банковскому делу! Меня – этот клистир!» А Котлубай ему отвечает: «Ах, оставь, пожалуйста! Ты же знаешь, что он сидит тут не для этого!» И оба сразу замолчали.

Лыкова больше всего интересовали, как он выразился, «клиенты второго этажа». Туда ходили люди, имевшие дело лично с Лятуром. Надворный советник предположил, что среди них есть фальшивомонетчики. Причем не те, кого нашел Кречетов, а другие, сторонние. И Лятур замыслил сделать собственный гешефт втайне от хозяина. Взять у них поддельные бумажки и обменять на настоящие, пока идет реформа.

Однако эти встречи проводились без участия артельщика. Он приносил чай и тут же уходил. Но вот как-то вечером, выгребая мусорную корзину, Кошкин нашел лист бумаги. Там было написано:

«Мих. Троф. 30140 * 0,7 = 21098

мне 9042

Гусл. 75000 * 0,7 = 52500

мне 22500

итого 31542 руб.»

Когда он выложил эту находку перед Лыковым, тот думал недолго.

– Вот это интересно!

– Чем? – спросил помощник. – Я ничего в записке не понял.

– Обычно фальшивые деньги меняют на настоящие в половину стоимости. А здесь коэффициент 0,7 – очень высокий! Видать, обмен через банк, под шумок реформы, считается малорискованным, и больше блиноделы[64] не дают.

– А кто эти Мих Троф и Гусл?

– Я думал, ты мне скажешь, кто они. Гусл скорее всего означает Гуслицы, известное гнездо жуликов. Правда, там всех вроде бы повывели, и уже давно. Лет десять, как в Гуслицах тихо. Но кто-то уцелел… А Михаила Трофимовича надо разыскать!

– Утром приходил старик, крепкий, осанистый. Когда я вносил чай, он сказал: «У нас в Иркутске сейчас холода…» Был с мешком!

– В хранилище его водили?

– Водили.

– Подходящий дедушка! В Сибири всегда фабриковали фальшивки. Там их сбывать трудно, поэтому везут в Европейскую Россию.

На другой день Алексей явился в Малый Гнездниковский переулок, чтобы навести справки о купце из Иркутска. В кабинете начальника что-то происходило. Надворный советник заглянул внутрь и увидел занимательную картину. Два авантажных, богато одетых иностранца громко выговаривали Рыковскому с Лебедевым. А те сидели сконфуженные и прятали глаза.

– Что за скандал? – спросил Лыков у надзирателей.

– Мы их привели для удостоверения личности, – пояснили те. – Прописались в «Дрездене», стали деньгами швыряться. Фамилии уж больно чудные. А была телеграмма из Вильно, что два мошенника выдают себя за итальянцев. И вот… Кажись, ошиблись, и не сносить нам теперь головы!

– А какие фамилии показались вам чудными?

– Ей-ей, ваше высокоблагородие! Первого зовут Солерно ди Колонна, а второго – Хризосколео де Платан! Да за одно это их следовало арестовать!

Петербуржец сощурился и шагнул в кабинет. Там Владислав Рудольфович извинялся перед доставленными, а те важно кивали… Завидев Лыкова, Рыковский смутился и попросил его зайти позже.

Не обращая на это внимания, сыщик подошел к тому из «итальянцев», что поосанистей.

– Здорово, Елисей!

Тот глянул хмуро снизу вверх и отвернулся:

– Я тебья не знать!

– Врешь! – засмеялся надворный советник. – Еще как знать!

Он схватил гостя за воротник шубы и рывком поставил на ноги.

– Алексей Николаевич! – закричали москвичи. – Нам и так перед ними краснеть, а еще вы! Это же итальянские негоцианты!

– Господа, давайте на спор, – повернулся к ним Лыков. – Я умею видеть сквозь одежду. Не верите?

– Перестаньте паясничать, – попытался осадить петербуржца титулярный советник, но тот лишь отмахнулся.

– Нет, я взаправду! Вот с этого начнем. Как его? Ди Колонна? Я утверждаю, что на груди у него родимое пятно. Слева под ключицей, размером с три копейки. Ну-ка…

Алексей распахнул на иностранце шубу, задрал манишку, и все увидели родимое пятно.

– Что это? – нахмурился Рыковский.

– Это, Владислав Рудольфович, называется процедура опознания. Мы только что выявили счастливца[65] Елисея Ручкина. Последний раз, когда он мне попался, мошенник торговал золотыми приисками.

– Но вот же настоящий итальянский паспорт! И с отметками Виленского управления полиции!

– На растопку сгодится, – отмахнулся Лыков. – В Паневежисе и не такое выделывают! Что, Ручкин, будешь и дальше морду воротить?

– Я протестовать прокурору!

Надворный советник отвесил «итальянцу» такую затрещину, что тот влетел обратно в кресло.

– Не зли меня, дурак!

– Все, ваше высокоблагородие, сдаюсь! – закричал мошенник, закрывая голову руками. – Ручкин я, Ручкин.

– Кто второй? Ну? – занес над ним кулак сыщик.

Елисей бросил быстрый взгляд на партнера и сказал ему:

– Деваться некуда, Ромуальдик. Это Лыков. Надо признаваться.

Второй «негоциант» встал и гордо скрестил руки на груди:

– Я Ощевский-Круглик, потомственный дворянин. И я протестую против такого обращения!

Москвичи были обескуражены. Коллежский советник стал лихорадочно шарить по столу.

– Ощевский-Круглик… Что-то про него присылали из Варшавского сыскного! Где оно? А, нашел! Ба!!!

Лебедев нетерпеливо заглянул начальнику через плечо и прочитал вслух:

– «Мещанин города Кельцы Ромуальд Жидово выдает себя за дворянина Ощевского-Круглика… В Варшаве обернул поддельный вексель на сумму три тысячи рублей… В Лодзи взял задаток за хлопок пятнадцать тысяч рублей и сбежал с неизвестным сообщником». Тьфу! А мы им тут в ноги кланяемся!

– Выдайте лучше премию сыскным надзирателям, что их привели, – усмехнулся Лыков.

Он повернулся к мошенникам и покачал головой:

– Эх, полудурки… Нет бы назвались скромно, чтобы не привлекать внимания. Глядишь, и получилось бы кого обмишурить. А вы? Ди Колонна, де Платан… Амбицию потешить? Вот и потешили!

Когда «итальянцев» увели, надворный советник рассказал москвичам о загадочном купце из Иркутска. Лебедев немедленно организовал его поиски. Надзиратели разошлись по гостиницам и меблированным комнатам. В участки полетели телеграммы. Через сутки выяснилось, что под описание подходит лишь один человек. Киренский золотопромышленник Михаил Трофимович Ребезов приезжал в Москву по делам, но уже отбыл обратно домой.

– Этого мы упустили, – констатировал Алексей. – Теперь он чист. Фальшивые деньги сбросил Лятуру и едет домой с настоящими.

– Телеграфируем в Киренск, пусть там обыщут, – предложил Василий Иванович. – Стоит же где-то печатный станок!

– А вы знаете где? Обычно это заимка в тайге, и одни росомахи вокруг…

Гуслицы надворный советник решил вообще пока не трогать. Что может сделать МСП? Только сообщить о подозрении богородскому исправнику, а тот уже будет вести дознание. Но мошенническая волость насквозь пронизана гнилью. Староверы белокриницкого согласия давно купили местное начальство с потрохами. Им тут же станет все известно. Они сообщат своему одноверцу Кречетову, что полиция следит за его банком. И тогда операции конец…

В пятницу события стали ускоряться. Утром к банку подъехал экипаж и привез шесть тяжелых мешков. Оба артельщика и охранник были привлечены к их выгрузке. Мешки подняли на второй этаж и положили в хранилище.

Днем О-Бэ-Пэ уехал на обед, Шишка тоже куда-то делся. И Парамон отправился в Рыбный переулок. Там они с Лыковым уединились в уборной, и артельщик рассказал о мешках.

– На них железнодорожные бирки с надписью «Петербургский вокзал». В тех, что я тащил, точно были банкноты!

– Петербургский вокзал есть в том числе и в Варшаве! – обрадовался Лыков. – Неужели пришла посылка из Мокотова?

– Большая партия, Алексей Николаевич, – лихорадочно блестя глазами, прошептал Кошкин. – Надо брать сегодня ночью! Прямо в банке, с поличным!

– Что, надоело отхожее мыть?

– Я серьезно! – обиделся помощник.

– Ладно, шучу. Ты прав. Пусть запечатают, распишутся, а там их и сцапаем. Возвращайся на службу и не подавай виду! А то у тебя лицо уже красное…

Остаток дня Кошкин дотерпел, как на иголках. В седьмом часу директор-распорядитель покинул банк. Как только этаж опустел, артельщик взялся за осмотр. И тут же обнаружил на столе под очками лист бумаги со знакомыми цифрами. Он принялся было их переписывать, как вдруг с лестницы послышались торопливые шаги. Парень едва успел отскочить. Когда вошел Лятур, артельщик добросовестно вытирал пыль с канделябра.

– Молодец, Парамон, – одобрил Альфред Осипович. – Скажи крестному, что я тобой доволен!

– Молодец, Парамон, – одобрил Альфред Осипович. – Скажи крестному, что я тобой доволен!

– Благодарствуйте, ваше высокородие! Я за такое отношение – эх, горы сверну!

Лятур был в возбужденно-радостном настроении. Он схватил со стола очки, сунул в карман листок с цифрами и удалился. Уф… «Демон» сел, ноги его не держали. Чуть не погиб! Интересно, что бы они с ним сделали, если бы застукали? Шишка наверняка сидел в коляске.

Сыщик вынул блокнот и прочитал то, что он успел переписать. Столбик цифр, а внизу итог: чуть больше миллиона. Это партия из Польши, большая, решающая! После нее, возможно, преступники перестанут менять фальшивки. Надо брать их с поличным.

Артельщик ушел из банка раньше обычного. Он не стал на этот раз мыть уборную. Обойдутся! В камере у них будет параша, пусть привыкают…

Между тем Лятур ехал домой и хмурился все сильнее. Шишка заметил это и спросил:

– Что случилось?

– Да понимаешь… Захожу в кабинет, за очками и расчетом. Парамон пыль вытирает, все как обычно. Ну, я взял, что хотел, и на выход.

– И что?

– Сейчас мне кажется, что очки лежали на расчете, когда я уезжал на обед. А когда вернулся, они уже были сбоку.

– Это точно?

Лятур подумал и уверенно заявил:

– Да. Вспомнил. Я встал, снял очки и положил их на бумагу с цифрами. И уехал. Стало быть…

– Стало быть, Парамоша решил цифры переписать, очки ему мешали, и он их сдвинул. Тут ты вошел, и он не успел вернуть вещь на место.

– Так и было! – вскричал банкир. – То-то он канделябр наяривал… И вид напуганный. Шишка! Ты понимаешь, что это значит?

– А то! – ответил верзила. – Надо ноги делать. Сейчас же. Концы обрубить, и дёру.

– А деньги? Там же миллион!

– Ты что, ополоумел? – возмутился Бардыгин. – Забудь про него! Только явишься в банк, там тебя и схватят. За ним наверняка следят. И за нами сейчас тоже.

Лятур затравленно высунулся в окно.

– Альфред, не дури, – строго сказал ему напарник. – Голову не теряй, иначе оба пропадем.

– Что же делать-то?

– Вести себя умно. Сейчас в переулке соскочим, а карету пошлем в Звенигород. Пусть думают, что мы едем туда с ночевкой, проверять тамошнее отделение.

– Надо Ивана Пименовича предупредить, – спохватился Лятур. – Телеграмму отбить, срочно!

– Где он сейчас? В Варшаве?

– Да, в гостинице «Европейская». Пусть скроется в Англии!

Какое-то время они ехали молча. Потом банкир вскричал:

– Но Поляков-то, Поляков! Вот скотина! Подсунул мне «крестничка»! Как думаешь, он из местного сыскного или из Петербурга?

– Какая разница? Надо Парамоше голову на рукомойник положить, он свидетель. Но сначала старший кассир!

Лятур посмотрел на Шишку:

– И его тоже?

– Его в первую очередь. Все знает!

– Так мы уже влипли! Что теперь даст это убийство? Только мокрое дело себе навесим!

– Не навесим. Уберем, как в тот раз. Нужны морфий, спринцовка, атропин. Думай, где их взять! А оставлять в живых нельзя. Парфенов – главный свидетель всему. Ежели он помрет, то на него можно все валить. На тот случай, если попадемся. Но лучше не попадаться! Скажешь, что доверился старшему кассиру, скреплял его подпись не глядя… А живой он тебя первым утопит!

– Но миллион, Никифор, понимаешь?! Миллион теряем!!!

– Зато не в каторгу! У нас сколько отложено?

– Мало! Двухсот тысяч нет! Плюс металлические квитанции[66] на десять фунтов золота.

– Забудь про них! Квитанции именные, полиция их арестует.

– Черт! Черт! – в истерике стукнул кулаком по стенке Лятур. – И золота мы лишились!

– На первое время денег хватит, а там новое дело придумаем, – хладнокровно сказал Бардыгин. – Главное – свобода! Учти, Альфред, на нас грехов теперь до черта. Попадаться нельзя. Уберем Парфенова, вот и нет главного свидетеля. А если и «крестника» туда же, то никто ничего не докажет. Поищут да и перестанут.

Коляска двигалась уже в полной темноте. Шишка на ходу перебрался на козлы, пошептался с кучером и вернулся.

– Приготовься! Сейчас будет поворот с Кудринской на Большую Пресненскую. Фонарей там мало. Кучер встанет на три секунды. Чтобы успел!

На изгибе улицы коляска чуть задержалась. Две фигуры выскользнули и растаяли в ночи.

Через час отряд сыскной полиции вошел в Московский промышленно-купеческий банк. Возглавлял его титулярный советник Лебедев. Лыков, одетый в партикулярное платье, руководил операцией негласно.

Сторож и охранник беспрекословно отперли двери. Однако ключей от хранилища у них не было. Но фальшивки находились именно там! Алексей послал двух агентов за старшим кассиром, а сам сел ждать в кабинете Лятура. Настроение у него было неважное. Что-то случилось… Но что? Лятур с Шишкой едут в Звенигород, за ними приглядывают. Валевачев в безопасности, сидит на квартире. Сейчас привезут Парфенова, вскроют хранилище, и дело в шляпе! Однако на душе было мутно.

Вдруг снизу затопали ноги, и вбежал запыхавшийся агент.

– Ваше высокоблагородие! Парфенов мертвый!

Еще через полчаса Лыков наклонился над телом старшего кассира. Он тщательно рассмотрел его, особое внимание уделив глазам. Зачем-то лизнул лацкан домашней бобриковой куртки и удовлетворенно кивнул. Рядом стоял полицейский врач и с иронией наблюдал за сыщиком.

– Каково ваше заключение, доктор?

– Все ясно. Апоплексический удар, классическая картина!

– И вскрытия делать не будете?

– А зачем? Я же говорю: все ясно и так.

– А почему у покойного зрачки разной величины? Вы заметили это?

Доктор, пожилой и важный, лишь усмехнулся:

– Молодой человек, вы учить меня, что ли, собрались? Я сорок лет занимаюсь криминальной медициной!

– Так что насчет зрачков?

– Это называется анизокория. Бывает именно при ударе. Видимо, покойный страдал глаукомой, вот зрачки и расширились по-разному.

– Да. Или в них закапали атропин.

– Зачем? – удивился эскулап.

– Затем, чтобы скрыть убийство.

– Так его убили, по-вашему? Ну… нет слов, – развел руками доктор. – Мальчишество какое-то! С моим опытом… что вы, простой сыщик, не доктор, в этом понимаете?

Лыков вздохнул и стал терпеливо объяснять:

– Посмотрите внимательно. Виски и ресницы мокрые, воротник тоже…

– Ну, он не сразу умер. Лежал и плакал от боли и бессилия.

– А почему тогда вкус у воротника не соленый, а горький?

Доктор осекся.

– И соль в уголках глаз осталась. Нет, это атропин, а не слезы.

Доктор внимательно осмотрел лицо покойного, затем лизнул воротник его куртки, как ранее сделал это Лыков.

– Боже мой!

– Убедились?

– Но… как же его убили?

– Уколом морфия. Надо осмотреть тело, должен остаться след от спринцевания.

– Морфием?

– Да. Вы же доктор и знаете это лучше меня. При передозировке опиатами все признаки как от смерти при ударе. Кроме одного.

– Да. Суженные зрачки, – кивнул доктор.

– Именно. Чтобы устранить эту улику, убийцы закапали несчастному кассиру в глаза атропин. Но делали это второпях и, видимо, без пипетки. Лили прямо из пузырька. Поэтому плеснули лишнего и не поровну в каждый глаз. Оттого зрачки расширились, но по-разному.

Доктор смотрел на сыщика, как ребенок глядит на сказочника. Потом он очнулся:

– Я возьму соскоб на анализ.

– Никаких соскобов! В уголке левого глаза остался атропин.

– Как же я его извлеку?

Лыков опять вздохнул:

– Спиртом, подкисленным винной или щавелевой кислотой. И воротник туда макните.

Эскулап вынул книжку и стал записывать.

– Когда добудете состав, экстрагируйте его органическим растворителем, – продолжил надворный советник. – Например, хлороформом. Растворитель испарится, и останутся аморфные осадки. Исследуйте их или общеалколоидными реактивами, или реакцией Витали-Морена. Но это сложнее…

Доктор продолжал писать.

– В самом конце проведите микрокристаллическую реакцию с солью Рейнеке и бромной водой. И тогда убедитесь, что имели дело именно с атропином.

Эскулап хотел что-то спросить или, может быть, извиниться за свой тон. Но Лыков не стал его слушать.

– Прошу прощения, мне надо бежать. Мой помощник в опасности!

Он послал в банк с агентами ключи от хранилища, а сам помчался в Тетеринский переулок. Сердце учащенно стучало. Вот отчего сыщику было неспокойно! Шишка с Лятуром не едут в Звенигород. Они незаметно соскочили и теперь прячут следы. Парфенов убит, и следующий на очереди – Юрий Валевачев…

Алексей бесшумно поднялся по черной лестнице, отпер ключом дверь и проскользнул на кухню. Там горел настенник[67], скупо освещая пространство вокруг. Тишина… Квартира Щуря насчитывала четыре комнаты, из которых Кошкин занимал крайнюю. Вход в нее был из кухни и из длинного коридора. Сыщик прислушался. В гостиной бубнил хозяин, он кому-то выговаривал. Надворный советник был готов ко всему. А более всего боялся увидеть тело помощника с ножом в груди. Но внутри вроде пусто… Сыщик стоял в коридоре и не шевелился. И вскоре понял, что он не один! В комнате Кошкина кто-то прятался.

Лыков мог простоять без движения целый час. Этому его научили пластуны на войне. Противник не обладал такими навыками. Крупный тяжелый человек переминался с ноги на ногу и чуть слышно дышал. Не иначе, Шишка! Явился по Юрину душу и теперь поджидает жертву. Но где же сам коллежский секретарь? Ему велено было сидеть дома, а он в бегах… Тут Алексей себя одернул. Если бы Юрий выполнил инструкции и торчал на квартире, сейчас он был бы уже мертв. Ура нарушителю приказов!

Но что дальше? Не ждать же, когда Щурь заметит гостей. Надо напасть сейчас. Лыков начал бесшумно подвигаться. Но тут в замке парадной двери повернулся ключ, по коридору быстро прошел Валевачев. Он не видел начальника и принял за него фигуру в своей комнате.

– Алексей Николаевич, беда! Я сдвинул очки в кабинете О-Бэ-Пэ. И он мог это заметить! Я… Ой!!!

– Вот тебе и «ой», собака, – с тихой ненавистью сказал Шишка. – Кого обмануть хотел? Меня?

– Никифор Прович, как вы здесь оказались? – пытался играть Юрий, но голос у него дрогнул.

– Скажи, кому служишь, и я отпущу тебя, не стану убивать.

– Я вам служу… Вы же знаете!

– Последний раз спрашиваю, сыскарь: кто нас пасет? Московские или питерские?

– Никифор Прович, за ради бога, объясните! Я вас не понимаю!

– Ну, лешман, сам себя приговорил.

Лыков услышал шум в комнате и ворвался туда. Бардыгин душил его помощника.

– Эй, махонький! – окликнул убийцу Алексей. – Чего ты с ребенком мараешься? Побеседуй лучше со мной.

– Так вас двое? – развернулся Шишка. – Ну ладно! Держись, фараоны!

Мигом поняв, что Лыков опаснее, он отбросил парня и попер на него. Огромный и злой, Никифор напоминал разъяренного буйвола. Он мгновенно сблизился с Лыковым и схватил его за горло.

Однако дело у силача сразу не пошло. Алексей напряг мускулы шеи, и пальцы преступника разъехались… Бардыгин остолбенел. Попытался еще раз – и опять не получилось. Словно бы он хотел раздавить чугунную трубу… Лыков тем временем положил убийце на загривок правую руку и нажал. Тот зашатался.

– Что, мало? На-ка еще!

Рослый детина рухнул на колени, так что в горке звякнула посуда.

– Знаешь, – задушевно, вполголоса сказал Лыков, – у меня с такими, как ты, разговор короткий. Был шишка – стал ямка. Вот сейчас приложу тебе в левый висок, а из правого мозги вылетят… И ничего мне за это не будет. Потому – не впервой. Начальство мою манеру знает и в душе одобряет. Меньше мусора остается, людям легче.

Он приставил кулак к голове убийцы и сделал вид, что сейчас ударит. Бардыгин зажмурился.

– Говори, собака, коли жить не надоело!

– Что говорить-то?

– Ты Парфенова убил?

Шишка молчал. Лыков влепил так, что голова у фартового чуть не отлетела… Поднял упавшее тело, поставил перед собой на колени. Детина был без сознания, приходилось его удерживать.

– Юра, плесни воды!

Подбежал Валевачев с кувшином, вылил его на голову Шишке. Тот открыл глаза.

– Смотри на меня, крыса, – встряхнул его за ворот сыщик. – Ты ведь пришел сюда казнить моего помощника? Да я за него на части тебя разорву! Он мне как сын. И ты… ты, мразь, явился по его душу?

Лыков не играл и не шутил, он действительно был в гневе. Ведь если бы не везение, Юрий лежал бы уже замертво! Шишка понял, что его сейчас взаправду убьют.

– Все скажу, только пощадите!

– Кто кончил старшего кассира?

– Мы с Лятуром.

– Ты держал за руки, а он сделал укол морфия?

– Да.

– А потом закапал ему в глаза атропин?

– Вы будто рядом стояли, ваше высокоблагородие…

– Пипетку забыли купить и лили прямо из пузырька?

– Так точно…

– Дальше! Где Лятур?

– На постоялом дворе в Давыдовской улице. Это напротив Измайловской земской больницы. Меня ждет.

– Куда делся кассир Саладилов?

Шишка замялся:

– Сбежал спьяну… Сами его ищем.

Лыков ударил второй раз. Теперь убийцу пришлось долго приводить в чувство. Когда он вернулся в сознание, Лыков сказал:

– Большой, да с дурью. А Юрий говорил, что умный. Еще одна такая затрещина, и ты калека. Голова не ноги, это материя тонкая. Вместо каторги сдохнешь на больничной койке. Зачем тебе такая смерть? А жаловаться на меня потом бесполезно. Я скажу: да, помял. Потому что ты оказывал сопротивление. У меня вон и свидетель есть. Правда, Юра? Оказывал?

– Еще как! Меня вообще чуть не удушил!

– Говори, покуда здоровье осталось! Ну? Что со старшим кассиром?

– Саладилова я убил. Тело бросил в полынью в пруду, что на Жабенском лугу.

– Это в Петровском-Разумовском?

– Точно так.

– Как умер старший Кречетов, Сергей Пименович? Тоже морфием погубили?

– Это без меня было, – торопливо ответил Шишка. – Лятур сам все сделал.

– Что все?

– Ваше высокоблагородие! – чуть не плача, вскричал фартовый. – Надо у Альфреда спрашивать! Не было меня там, честное слово!

– Кречетов знает про фальшивки?

– Конечно, знает. Он и ездит расплачиваться за них.

– Где именно в исправительном институте стоит станок?

– Все-то вам известно…

– Где, спрашиваю?!

– В подвале вещевого склада.

– Гравер – Подольщиц?

– Точно так.

– Кто из администрации всем заправляет?

– Директор Чарночапка и его помощник Кулябко-Корецкий.

– Последний вопрос: где сейчас Кречетов?

– Не знаю, надо спрашивать Лятура. Я человек маленький, исполняю, что прикажут.

– Ну, живи покуда…

Операция по аресту шайки фальшивомонетчиков перешла в завершающую фазу. В Московском промышленно-купеческом банке обнаружили поддельных билетов на миллион рублей. Лятур стал главным обвиняемым. На первом допросе с перепугу он дал показания на Кречетова, но потом отказался от них. Точно так же поступил и Бардыгин. Он признался в двух убийствах, но коммерции советника от всего отмазал. Тот успел выехать в Лондон и жил там до осени. Вопрос о странной смерти его старшего брата так и не был поднят в суде.

Лятур, Бардыгин и фальшивомонетчики из Мокотова отправились на каторжные работы. Сроки им выписали большие. Кассиры Титкин и Омелюстый сели на три года в исправительную тюрьму. В Иркутске прошел еще один суд, над золотопромышленником Ребезовым. Лятур охотно выдал его властям.

В сентябре Кречетов, как ни в чем не бывало, вернулся в Москву. За месяц до этого начальник МСП Рыковский был выкинут в отставку «согласно прошения». Спустя много лет, когда Лыков и Лебедев служили вместе в Департаменте полиции, Алексей спросил у приятеля, почему Владислав Рудольфович это сделал. Тот неохотно пояснил: по приказу обер-полицмейстера. Иначе Трепов[68] грозил выгнать коллежского советника по третьему пункту. Причину найти – пара пустяков! Видимо, Кречетов решил обезопасить себя от сыскной полиции и оплатил устранение опасного свидетеля…

В октябре того же года Горемыкин был неожиданно уволен от должности министра внутренних дел и назначен в Государственный Совет. Дело Кречетова было окончательно предано забвению.

Но в январе сыщики всего этого не могли предвидеть. Лыков и Валевачев уезжали домой победителями. Перед отъездом они пришли в гости к Полякову, поблагодарить за содействие. Юрий был очень эффектен в вицмундире с петлицами коллежского секретаря. И без помады в волосах…

– Позвольте заново представиться, Настасья Ивановна, – сказал он, подходя к ручке барышни. – Юрий Ильич Валевачев, чиновник особых поручений Департамента полиции. Исполнял секретное поручение министра внутренних дел, для чего и вырядился Парамошей. Прошу меня за это простить – служба!

Барышня была сражена. Лыков, видя успех помощника, поддержал его тяжелой артиллерией:

– Господин Валевачев из потомственных дворян. Трудно ему было чаи разносить! А когда злодеи заподозрили неладное, то Юрия Ильича едва не убили. Министр ходатайствовал о его награждении.

В итоге на Масленой неделе оформили помолвку, и в мае сыграли свадьбу… Полякову оказалось лестно породниться с хорошей дворянской фамилией. А молодые просто влюбились друг в друга.

Еще перед отъездом Алексей сводил помощника в хороший трактир. Москва менялась. После воцарения в ней великого князя Сергея Александровича она стала утрачивать свою привлекательную патриархальность. Скоро тут и поесть будет негде! Полицейские отведали знаменитых блюд. Лыков истребил шею из говядины с горошком англез, потребовал кофею. А потом обратился к Валевачеву:

– Вот ты и побыл «демоном». Посмотрел смерти в глаза. Что, не самые хорошие воспоминания?

Юрий поежился:

– До сих пор страшно! Если бы не вы…

– У тебя же имелся револьвер!

– Я не успел его вынуть.

– Кричал бы! Там Щурь был в квартире. А он всегда при оружии.

– Шишка так быстро все проделал! Сдавил горло, я и пикнуть не мог. В глазах потемнело. Думал – конец…

– Эх, Юра, Юра… Ладно. Живой, и задание выполнил. Все хорошо. Только на будущее учти, что надо быть проворнее.

– Шишка так быстро все проделал! Сдавил горло, я и пикнуть не мог. В глазах потемнело. Думал – конец…

– Эх, Юра, Юра… Ладно. Живой, и задание выполнил. Все хорошо. Только на будущее учти, что надо быть проворнее.

– Алексей Николаевич! Таким, как вы, я же никогда не стану! Вы силача Шишку одной рукой к земле пригнули. И это…

Валевачев посмотрел учителю прямо в глаза:

– Спасибо вам!

История про фальшивые деньги начиналась с двух министров, на них же и закончилась.

Сначала Лыкова и Валевачева вызвали к Витте. Тот принял их на скорую руку. Сергей Юльевич хорошо знал Лыкова по Нижнему Новгороду. Там в 1896 году проходила XVI Всероссийская промышленная и художественная выставка. Витте был одним из главных ее организаторов. А надворный советник в качестве представителя Департамента полиции вместе с нижегородцами обеспечивал безопасность. С тех пор сановник держал сыщика в поле зрения и негласно помогал ему.

Встреча получилась короткой. В потертом вицполукафтане, с застрявшей в бороде капустой, министр финансов был лаконичен. Он отослал полицейских на экскурсию в Экспедицию заготовления государственных бумаг. Те приехали на Фонтанку и долго бродили по огромной фабрике. Им показали, как делают бумагу для банковских билетов и как потом по ней печатают деньги. Было интересно. Гигантские машины, из которых вылетают полосы неразрезанных банкнот! Суммарная сила станков – три тысячи паровых лошадей! Однако чиновники Экспедиции поразили своей наивностью. Подделать новые купюры, заявили они, невозможно. Печать в три краски орловским способом – изобретение русского инженера Орлова – есть высшее достижение. А новая металлография! На преступном промысле можно ставить крест. Лыков только посмеялся[69].

С Фонтанки сыщики вернулись в кабинет Витте. Тот был в парадном мундире, капуста из бороды исчезла. Министр финансов показал свежую резолюцию государя на своем докладе. Витте излагал историю ликвидации шайки фальшивомонетчиков. Под шумок денежной реформы те пытались сбыть поддельных банкнотов более чем на миллион рублей. Но чиновники Департамента полиции Лыков и Валевачев пресекли аферу. Напротив этого абзаца государь изволил начертать: «Наградить обоих». Как и полагалось, августейшая мета была покрыта специальным лаком.

– Я уже телефонировал Горемыкину, – сказал действительный тайный советник. – Удостоиться именной резолюции Его Величества! Поздравляю! В первый раз такое?

– У Юрия Ильича впервые, – подтвердил Лыков.

– А у вас?

– Именной указ, именное повеление и четыре монарших удовлетворения. Но все равно приятно!

Витте пытливо взглянул на сыщика и сказал:

– Те, прежние, были от покойного государя?

– Да.

– Этот другой. У него не допросишься… Поверьте мне, Алексей Николаевич, я хорошо знаю обоих. Цените редкую теперь честь!

В результате Валевачев «не в очередь» получил чин титулярного советника, а на Пасху еще и Станиславский крест третьей степени. Такого даже у Лыкова не было! Он смеялся и просил дать поносить… Сам Алексей был произведен в коллежские советники.

На ту же Пасху управляющий Государственным банком Плеске получил долгожданную Аннинскую ленту. Видимо, за компанию с сыщиками…

В мае суд в Москве завершился обвинительным приговором. Но Лятур написал прошение на имя министра внутренних дел. В нем он просил отправить его для отбывания наказания в места с теплым климатом. Ссылаясь на многочисленные хвори… Горемыкин вызвал к себе Зволянского, а тот, узнав причину, взял с собой Лыкова.

Алексей подробно рассказал о проделках афериста, докатившегося до убийств. На совести эскулапа жизни двух кассиров и, хоть это и не доказано, смерть старшего Кречетова. Только везение помогло уцелеть чиновнику Департамента полиции Валевачеву. Тот нарушил приказ начальства сидеть дома. Когда понял, что может быть раскрыт, «демон» не пошел к себе, а бродил по людным местам. И лишь когда окончательно продрог, явился на квартиру, где его уже поджидали…

Горемыкин выслушал рассказ сыщика, взял перо и написал на прошении Лятура три буквы: О.Б. П.

Примечания

56 Бандероль – акцизная марка (их тоже изготовляли в Экспедиции).

57 «Демон» – агент полиции, действующий под чужим именем в преступной среде.

58 Гмина – волость в Привисленском крае.

59 Пансион без древних языков – публичный дом.

60 Биржевой заяц – мелкий комиссионер, не имеющий собственных средств и работающий посредником.

61 Четвертый класс Табели о рангах – чин действительного статского советника.

62 Складка – убийство (жарг.).

63 До ста пёрунов! – К ста молниям! (польский аналог выражения «Тысяча чертей!»).

64 Блинодел – фальшивомонетчик (жарг.).

65 Счастливец – мошенник (жарг.).

66 Металлическая квитанция – депозитарная расписка, выдавалась Государственным банком частным лицам в обмен на золото в слитках, иностранную золотую монету и иностранные банковские билеты.

67 Настенник – подсвечник, крепящийся к стене.

68 Д. Ф. Трепов – в 1896–1904 гг. московский обер-полицмейстер.

69 Действительно, через десять лет русские банковские билеты были успешно подделаны фальшивомонетчиками.