— Ника, это я. Можешь говорить?
Голос Дианы в трубке звучал глухо, будто она звонила из-под воды. Ника отодвинула тарелку с недоеденным обедом и вышла из кухни в коридор.
— Да, говори. Что случилось?
— Мы разошлись. С Маркусом всё. Я возвращаюсь.
Ника прислонилась к стене. За четыре года, что Диана жила в Праге, они созванивались от силы раз в пару месяцев — короткие разговоры ни о чём, фотографии в мессенджере, дежурные поздравления с праздниками. И вот теперь этот звонок.
— Как разошлись? Что произошло?
— Долго рассказывать. — Диана всхлипнула. — Ник, я билет уже купила, завтра прилетаю. Можно у тебя пожить немного? Пока не встану на ноги. Я быстро найду работу, обещаю. Просто мне сейчас некуда больше.
Ника потёрла переносицу. Двушка, Вадим, Лёша, вечная нехватка места даже для своих вещей.
— У нас тесновато, Диан. Ты же знаешь.
— Я знаю, знаю. Мне много не надо. Угол, диван, что угодно. Я не буду мешать, клянусь. Просто помоги мне сейчас, а потом я сама.
Ника помолчала. Они дружили с детства — один двор, одна школа, общие секреты и первые сигареты на крыше. Потом Диана уехала за своим Маркусом, и связь истончилась. Но сейчас в её голосе было что-то настоящее, живое и больное.
— Ладно, приезжай. У нас лоджия большая, застеклённая. Поставим тебе раскладушку, чуть потеснимся.
— Спасибо. Ника, спасибо тебе огромное.
Вечером она рассказала Вадиму. Он сидел на диване с телефоном и даже не поднял глаз.
— Какая ещё подруга?
— Диана. Я тебе про неё говорила. Мы вместе росли.
— И что, она теперь у нас жить будет?
— Временно. Пока не найдёт работу.
Вадим наконец посмотрел на неё.
— Ник, у нас двушка. Лёшка в одной комнате, мы в другой. Куда ты её денешь?
— На лоджию. Там места хватит.
— На лоджию, — он хмыкнул. — Отлично. Теперь у нас будет коммуналка.
— Вадим, человеку плохо. Она разводится, ей некуда деться.
— А родственники у неё есть?
— Мать в деревне под Воронежем. Куда ей ехать, в село?
Вадим пожал плечами и снова уткнулся в телефон.
— Делай как знаешь. Только потом не жалуйся.
Диана прилетела на следующий день. Ника встретила её в аэропорту и почти не узнала — за четыре года подруга похудела, осунулась, под глазами залегли тёмные круги. Но улыбка осталась прежней, тёплой и виноватой.
— Спасибо, что приехала, — Диана обняла её крепко. — Я так боялась, что откажешь.
— Не выдумывай. Поехали.
Диана обустроилась на лоджии, разложила вещи в небольшой шкафчик. С первого же утра начала помогать — приготовила завтрак, помыла посуду, вечером встретила Лёшу из сада, пока Ника задерживалась на работе.
— Тётя Диана испекла печенье! — Лёша встречал маму в коридоре с набитым ртом.
Ника улыбалась и думала, что, может, это даже хорошо — лишние руки в доме после бесконечной беготни.
Вадим поначалу держался отстранённо. Здоровался коротко, за ужином молчал. Но уже на второй вечер Ника заметила, что он задержался на кухне. Сидел, пил чай, слушал, как Диана рассказывает про Прагу, про Маркуса.
— Его мать мне однажды сказала, что я недостаточно хороша для её сына, — Диана усмехнулась. — Прямо в лицо. А он сидел и молчал.
— Подлец, — Вадим покачал головой. — Надо было сразу уходить.
— Надо было. Но я четыре года себя уговаривала.
Ника стояла в дверях кухни. Диана сидела, подобрав ноги, в тонкой футболке, волосы в небрежном хвосте. Вадим напротив, расслабленный, с кружкой в руках. Между ними была какая-то лёгкость, которой у них с мужем давно не существовало.
— Я спать, — сказала Ника. — Завтра рано вставать.
— Спокойной ночи, — отозвались оба почти хором.
Она лежала без сна, слушая приглушённые голоса из кухни. Смех Дианы. Низкий голос Вадима.
На третий день позвонила мать.
— Как дела, дочка? Что нового?
— Да вот, мам, Диана у нас живёт. Помнишь её? Вернулась из Праги, развелась с мужем, попросилась пожить.
— Диана? Это которая с тобой в школе училась?
— Она.
— Надо же. Бедная девочка. — Галина Петровна вздохнула. — Молодец, что приютила. Правильно делаешь. В беде надо помогать, тем более своим. Диана хорошая, я её помню. Просто не повезло ей с этим заграничным.
— Да, мам.
— Ты потерпи немного. Она на ноги встанет и съедет. Главное — не бросила человека. Это по-людски.
Ника слушала и кивала. Правильно. Помогать — правильно. Быть доброй — правильно. Терпеть — правильно.
Только почему от этого «правильно» внутри становилось всё тяжелее?
К концу первой недели Ника заметила, что Вадим изменился. Раньше он почти всегда задерживался после работы — то пробки, то дела, то просто «посидел с ребятами». Теперь приходил вовремя, иногда даже раньше. Переодевался, выходил на кухню, садился за стол и разговаривал. Не с ней — с Дианой.
Он стал чаще шутить. Выглядеть дома аккуратнее. Смеяться громче.
Ника наблюдала за этим и уговаривала себя: просто в доме стало живее. Появился ещё один взрослый человек, Лёше весело, атмосфера разрядилась. Ничего страшного. Ничего особенного.
Но каждый вечер, засыпая под звуки чужого смеха из кухни, она чувствовала, как внутри растёт что-то холодное и тревожное.
Она так и не поняла, когда уснула. Просто в какой-то момент голоса за стеной стихли, и Ника провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Утром всё было как обычно. Вадим уже ушёл, на кухне пахло кофе и тостами. Диана кормила Лёшу завтраком, он болтал ногами под столом и что-то рассказывал про динозавров.
— Доброе утро, — Диана улыбнулась. — Тебе кофе налить?
— Сама налью, спасибо.
Ника взяла чашку, подошла к окну. За стеклом серело майское утро, в соседнем дворе женщина выгуливала таксу. Обычный день. Обычное утро. Только внутри что-то ныло, как невылеченный зуб.
На работе она не могла сосредоточиться. Цифры в отчёте плыли перед глазами, коллеги казались далёкими и неважными. В обед Ника достала телефон и набрала Вадима — сама не зная зачем. Просто захотелось услышать его голос.
Он ответил не сразу. Гудок, второй, третий.
— Алло?
— Привет, — Ника прижала трубку к уху. — Как дела? Чем занимаешься?
— Да мы в кинотеатре, — голос у него был весёлый, оживлённый. — Меня сегодня до обеда отпустили, ну и решили Лёшку на мультик сводить. Сеанс через десять минут начинается.
Ника замерла.
— В кинотеатре?
— Ну да. Диана предложила, Лёшка сто лет на этих драконов просился. Забрали его из сада пораньше.
На заднем фоне Ника услышала смех Дианы — звонкий, беззаботный. И голос сына: «Мам, тут попкорн такой большой!»
— Понятно, — сказала она медленно.
— Ладно, всё, сеанс начинается. Вечером увидимся.
— Да. Увидимся.
Ника положила трубку и долго сидела, глядя на экран компьютера, не видя ни строчки. За пять лет брака Вадим ни разу не сводил её в кино. Ни разу. Вечно был уставший, вечно не до того, вечно «ну куда тащиться после работы, давай в следующий раз». Она перестала просить года три назад.
А тут — собрался, поехал, и не просто поехал, а даже не подумал позвонить, предложить ей отпроситься с работы, поехать вместе. Как будто она уже не часть этой семьи. Как будто без неё даже лучше.
Вечером Лёша встретил её в коридоре, подпрыгивая от восторга.
— Мам! Мам! Мы мороженое ели после кино! Тётя Диана сказала, что я заслужил, потому что хорошо себя вёл и не шумел в зале!
— Молодец, зайка.
Ника присела, обняла сына, уткнулась носом в его макушку. Поверх Лёшиной головы она видела Диану — та стояла в дверях кухни, в фартуке, с полотенцем в руках, и улыбалась так, будто всё это было в порядке вещей.
— Ник, надеюсь, ты не против, — сказала она мягко. — Просто Лёшка так давно просился на этот мультик.
— Всё нормально.
Ника поднялась, прошла в спальню и закрыла за собой дверь. Села на кровать, сцепив руки на коленях. Пальцы мелко дрожали.
Она не могла понять, что её задело сильнее — само кино или то, как естественно Диана произнесла это «мы». Мы сводили. Мы ели мороженое. Мы решили. Будто это была её семья, её муж, её ребёнок.
На следующий день Ника отпросилась с работы пораньше. Совещание перенесли, делать было особо нечего, и она решила поехать домой. По дороге купила торт — вдруг захотелось чего-нибудь сладкого, домашнего, нормального.
Дверь открыла тихо, ключ провернулся мягко. В прихожей стояли кроссовки Вадима — значит, уже дома.
Из кухни доносились голоса. Негромкие, почти интимные.
Ника сняла туфли и пошла по коридору. Остановилась у дверного проёма, не заходя внутрь.
Они сидели за столом. Близко, почти соприкасаясь плечами. Диана что-то рассказывала вполголоса, Вадим слушал, наклонившись к ней, и на его лице было выражение, которое Ника не видела уже очень давно. Мягкое. Заинтересованное. Живое.
Между ними стояли две чашки с чаем. Пар поднимался тонкими струйками, за окном шумела улица, а они будто были в своём отдельном мире, где для Ники места не предусмотрено.
Она шагнула в кухню. Положила торт на стол.
Они оба дёрнулись. Диана отодвинулась так резко, что чуть не сбила чашку. Вадим выпрямился, и лицо его мгновенно стало обычным, будничным, чужим.
— О, ты рано, — сказал он слишком ровным голосом. — Что-то случилось?
— Совещание отменили.
— Чай будешь? — Диана уже вскочила, потянулась к чайнику. Руки у неё слегка дрожали. — Я свежий заварила, как раз горячий.
— Нет, спасибо. Пойду переоденусь.
Ника ушла в спальню. Закрыла дверь, привалилась к ней спиной и несколько минут просто стояла, глядя в потолок.
Они сидели слишком близко. Замолчали, когда она вошла. И эта неловкость, повисшая в воздухе — она была настоящей. Ника её не придумала.
Вечером, когда Лёша уснул, Ника решила разобрать шкаф. Давно собиралась, всё руки не доходили. Открыла дверцу, начала перекладывать вещи с полки на полку — и вдруг заметила на стуле у кровати что-то чужое.
Футболка. Серая, мягкая, с выцветшей надписью Prague на груди.
Ника взяла её в руки. Ткань пахла духами Дианы — что-то цветочное, сладковатое, узнаваемое.
Она стояла посреди спальни и смотрела на эту футболку. На стуле, где она сама обычно оставляет одежду перед сном. У их кровати. В их комнате.
Диана живёт на лоджии. Её вещи там, в маленьком шкафчике. Как эта футболка вообще оказалась на этом стуле?
По телу пробежали мурашки, следом прошёлся холодок. А потом кинуло в жар — резко, душно, будто всё уже было ясно, только она не хотела этого видеть.
Ника вышла в коридор. На кухне бубнил телевизор — Вадим смотрел футбол. В ванной журчала вода — Диана принимала душ. Всё как обычно. Всё нормально.
Она вернулась в спальню, положила футболку обратно и легла на кровать поверх покрывала. Сон не шёл. За стеной Вадим переключал каналы, звякала посуда, где-то за окном сигналила машина.
Ника лежала и думала: а что, если ей не кажется? Что, если всё именно так, как выглядит?
Утром Ника встала раньше будильника. Лежала несколько минут, глядя в потолок, потом заставила себя подняться. Футболка всё ещё лежала на стуле — серая, с надписью Prague. Ника обошла её, как обходят что-то опасное.
На кухне она поставила чайник, достала из холодильника масло и сыр, нарезала хлеб. Вадим возился в ванной. Обычное утро. Обычные звуки.
Ника зашла в детскую, присела на край кровати.
— Лёшенька, просыпайся. Пора в садик.
Сын заворочался, потёр глаза кулаками и сел, заспанный, в пижаме с динозаврами. Ника усадила его за стол, поставила перед ним тарелку с бутербродом и чашку тёплого какао.
— Мам, а можно я сегодня в садик свою машинку возьму?
— Можно, только не потеряй.
Вадим вышел из ванной, уже одетый. Налил себе кофе, встал у окна.
— Я сегодня Лёшку заберу из сада, — сказал он, не оборачиваясь. — Так что не заморачивайся.
— Хорошо.
Ника намазывала масло на хлеб и думала, что раньше обрадовалась бы этим словам. Раньше это значило бы, что муж хочет помочь, разгрузить её, побыть с сыном. А сейчас она смотрела на его спину и думала совсем о другом.
В дверях кухни появилась Диана — в лёгком халате, волосы ещё влажные после душа.
— Доброе утро всем.
— Доброе, — Ника повернулась к ней. — Кофе будешь?
— Спасибо, сама налью.
Диана прошла к плите, достала чашку из шкафчика. Движения уверенные, привычные — она уже знала, где что лежит, как будто жила здесь годами.
— Диан, — Ника старалась, чтобы голос звучал обычно, — как там с работой? Есть что-нибудь?
— Ищу, — Диана улыбнулась, наливая себе кофе. — Вот в четверг два собеседования согласовала. Одно в турагентстве, второе в салоне красоты администратором. Надеюсь, уже всё получится.
— Хорошо бы.
— Да, я сама уже хочу съехать, — Диана села за стол напротив Лёши. — Надоело вам тут мешаться.
— Ты не мешаешь, — сказал Вадим и посмотрел на жену. — Правда же, Ник?
Ника промолчала. Она заметила, как он смотрел на Диану — коротко, но тепло. Слишком тепло.
Она отвернулась, стала собирать Лёшу. Куртка, кроссовки, машинка в руки. Обычные движения, обычные слова. А внутри всё сжималось в тугой узел.
День на работе тянулся бесконечно. Ника смотрела на экран, переставляла цифры в таблицах, отвечала на письма — и всё это время думала о футболке на стуле, о том, как они сидели слишком близко, о кино, на которое её не позвали.
Вечером она вернулась домой около семи. В квартире было тихо, пахло жареной картошкой. Лёша сидел в своей комнате, смотрел мультик на планшете. Вадим и Диана были на кухне — но когда Ника вошла, они сидели на разных концах стола, как примерные школьники.
— Привет, — Вадим поднял голову. — Как день?
— Нормально.
Ужинали молча. Лёша болтал что-то про садик, про мальчика Серёжу, который принёс живую ящерицу и всех напугал. Диана смеялась, Вадим улыбался. Ника ела и не чувствовала вкуса.
После ужина она пошла укладывать Лёшу. Сын уже лежал под одеялом, сонный, тёплый. Ника села на край кровати, взяла книжку со сказками.
— Мам, а можно сегодня без сказки? Я спать хочу.
— Хорошо, зайка. Тогда просто полежу с тобой.
Она погладила его по голове. Лёша зевнул, повернулся на бок, и вдруг сказал:
— А тётя Диана смешная.
— Почему?
— Она сегодня у папы на коленях сидела. Как маленькая.
Ника перестала дышать.
— Когда это было?
— Днём. Папа меня из садика забрал, мы пришли, а они на кухне были. Папа её щекотал, она смеялась, а потом они меня увидели и перестали.
Голос Лёши звучал сонно и спокойно. Для него это была просто картинка — тётя сидела у папы, папа её щекотал, весело. Ничего особенного.
— Спи, зайка, — Ника наклонилась, поцеловала его в лоб.
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи.
Она выключила свет и вышла из комнаты. Постояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. В висках стучало. Руки дрожали. Всё сложилось — кино без неё, слишком близко на кухне, футболка в спальне, и теперь это. Её собственный сын, который просто рассказал, что видел.
Ника оттолкнулась от стены и пошла на кухню.
Они сидели за столом. Диана пила чай, Вадим листал что-то в телефоне. Уютная картинка. Семейная идиллия.
Ника остановилась в дверях.
— Лёша только что рассказал мне интересное, — голос её звучал ровно, почти спокойно. — Про то, как тётя Диана сегодня сидела у папы на коленях. И папа её щекотал.
Тишина. Диана застыла с чашкой в руках. Вадим поднял глаза от телефона.
— Ник, ты всё неправильно поняла, — он начал вставать. — Это была просто шутка, мы дурачились...
— Дурачились, — повторила Ника. — На коленях. Щекотал. Пока я на работе.
— Да ничего такого не было! — Вадим развёл руками. — Лёшка просто не так понял, дети всё преувеличивают.
Ника молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на Диану.
— А ты что скажешь?
Диана поставила чашку, руки у неё дрожали.
— Ника, ну правда, ничего такого... Мы просто смеялись, он меня подхватил случайно...
Ника смотрела на них — на эти испуганные лица, на эти красивые слова, на эту слаженную ложь. Они даже врали одинаково — «ничего не было», «ты неправильно поняла». Как по сценарию.
— Вы что, меня тут вообще за идиотку держите? — голос Ники сорвался. — Я уже давно всё поняла. Просто не хотела верить, что лучшая когда-то подруга может меня так подло предать.
Она шагнула к столу, упёрлась ладонями в столешницу.
— Я ведь тебя пустила в свою семью. Пожалела. Ты плакала в трубку, говорила — некуда деться, помоги. И я помогла. А ты...
Ника не договорила. Повернулась к Вадиму.
— А ты что сидишь? Забыл, наверное, в чьей квартире живёшь?
Вадим открыл рот, но она не дала ему сказать.
— Собирай вещи, — сказала она Диане.
— Что?
— Собирай вещи и уходи. Сейчас.
— Ника, подожди, давай поговорим, — Вадим шагнул к ней. — Ты на эмоциях, не надо рубить сплеча.
— А ты, — Ника посмотрела на него, и что-то в её взгляде заставило его остановиться, — убирайся вместе с ней. Сейчас же.
— Ник, ты серьёзно? Куда мы пойдём, на ночь глядя? Давай остынем, утром нормально поговорим. Ты сейчас себя накрутила, наговоришь лишнего...
— Я себя накрутила? — Ника усмехнулась. — Кино без меня, сидите тут вдвоём каждый вечер, её футболка в нашей спальне, а теперь ещё и на коленях. И это я себя накрутила?
Вадим побледнел.
— Какая футболка?
— Prague. Серая. На стуле у кровати лежала. Думали, не замечу?
Диана отвернулась, прикрыла лицо рукой. Вадим молчал.
— Куда хотите — мне всё равно. Это моя квартира. От моей бабушки. А вы оба — вон.
Диана всхлипнула, попыталась что-то сказать, но Ника уже не слушала. Она развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать, сжав руки в кулаки.
За стеной раздавались голоса — приглушённые, взволнованные. Потом шаги, стук дверцы шкафа на лоджии.
Дверь в спальню открылась. Вадим вошёл, остановился у шкафа, начал доставать вещи.
— Ник, — он говорил не оборачиваясь, — подумай про Лёшку. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ребёнку нужен отец.
— Не хочу ничего слушать.
— Ты всё неправильно поняла, клянусь тебе. Между нами ничего...
— Убирайся, — Ника перебила его холодно. — Я сказала — убирайся. И не смей мне про сына говорить. Надо было раньше про него думать.
Вадим замер с рубашкой в руках, постоял несколько секунд, потом молча запихнул вещи в сумку и вышел.
Минут через двадцать хлопнула входная дверь. Потом ещё раз — и стало тихо.
Ника встала, прошла по квартире. Заглянула к Лёше — сын спал, разметавшись по подушке. На лоджии было пусто — только раскладушка и забытый плед.
Она вернулась на кухню. В раковине стояли немытые чашки. Тишина звенела в ушах.
Внутри было пусто. Не злость, не обида — просто гулкая пустота. И где-то на дне этой пустоты — облегчение. Странное, неуместное, но настоящее. Как будто она наконец перестала врать сама себе.
Ника долго сидела на кухне, глядя в тёмное окно. Потом вымыла чужие чашки, выключила свет и легла. Сон не шёл. Она ворочалась, смотрела в потолок, слушала тишину. Уснула только под утро.
Хорошо, что завтра выходной.
Проснулась она от солнца, бьющего в щель между шторами. На часах было почти десять. Из детской доносились шаги — Лёша уже встал.
Ника вышла на кухню, поставила чайник. Сын появился через минуту, в пижаме, с взъерошенными волосами.
— Мам, а где папа?
Ника присела перед ним, взяла за руки.
— Папа уехал, зайка. Поживёт пока в другом месте.
— А когда вернётся?
— Не знаю. Может, не скоро.
Лёша нахмурился, но ничего не сказал. Полез на стул, потянулся к хлебнице.
— А тётя Диана тоже уехала?
— Да. Тоже уехала.
— Жалко. Она вкусное печенье пекла.
Ника отвернулась к окну, чтобы сын не видел её лица.
Телефон зазвонил — на экране высветилось «Мама». Ника помедлила, потом ответила.
— Дочка, как дела?
— Нормально, мам.
— А Диана как? Устроилась уже на работу?
Ника закрыла глаза.
— Диана съехала, мам. И Вадим тоже ушёл.
Пауза.
— Как ушёл? Что случилось?
— Потом расскажу, мам. Не сейчас.
Она положила трубку и посмотрела на сына. Лёша жевал бутерброд, болтал ногами под столом, разглядывал что-то за окном. Обычное утро. Почти обычное.
Ника отпила чай и посмотрела на сына. Лёша жевал бутерброд, болтал ногами, разглядывал что-то за окном. Маленький, тёплый, свой.
Она открыла дверь подруге, потому что так было правильно. Помогать — правильно. Жалеть — правильно. Верить — правильно.
А потом правильное обернулось предательством.
Глаза защипало. Ника смахнула слезу. Не от жалости к себе. От злости. На себя — что не видела раньше. На него — что посмел. На неё — что вошла в этот дом с благодарной улыбкой и забрала то, что Ника строила годами.
Но слёзы быстро высохли.
Это её дом. Её квартира, от бабушки. И он останется её домом.
— Мам, а можно мне мультик посмотреть? — Лёша доел бутерброд и смотрел на неё выжидающе.
— Можно, зайка. Иди.
Он убежал в комнату. Ника осталась сидеть за столом.
Вот что по-настоящему её. Не муж, не подруга, не красивые слова о дружбе и верности. А этот мальчик. Этот дом. Эта жизнь.
Она допила чай, поставила чашку в раковину и пошла в комнату к сыну.
Впереди была целая жизнь. Уже без тех, кто не заслуживал в ней места.