В январе 1986 года в парижскую клинику вошёл худой пятнадцатилетний подросток, который четыре года он не видел отца.
Четыре года советские чиновники не выпускали его из страны, потому что рассчитывали на на то, что режиссёр помучается и вернётся обратно. Режиссёр не вернулся, он лежал на больничной койке и доживал последние месяцы, потому что тяжёлый диагноз не оставлял надежды.
Подростка звали Андрей Тарковский-младший, и он был средним из трёх сыновей знаменитого отца. Старший к тому времени уже учился в медицинском и видел отца в последний раз задолго до эмиграции, а младший ещё даже не родился, он появится на свет через восемь месяцев, в далёком Осло, и отец о нём так и не узнает.
Но, читатель, прежде чем разбираться в этих судьбах, нам придётся вернуться на четыре года назад.
6 марта 1982 года Андрей Тарковский вылетел в Рим. В кармане лежал контракт между итальянской компанией РАИ и «Совэкспортфильмом» на совместные съёмки фильма «Ностальгия».
Жена Лариса летела вместе с ним, а одиннадцатилетний сын Андрей (отец ласково называл его Тяпой) остался в Москве с бабушкой.
«На пару месяцев», как тогда все думали.
Пара месяцев растянулась на четыре года. Фильм сняли, повезли в Канны, и там произошло то, что перевернуло жизнь всей семьи.
По рассказам Андрея-младшего, член жюри Сергей Бондарчук выступил против присуждения «Ностальгии» главного приза. Тарковский получил лишь приз за лучшую режиссуру (каково это для человека, которого Ларс фон Триер называл «настоящим богом»?), и понял, что возвращаться нельзя.
Он написал письмо председателю Госкино Ермашу, попросил разрешения задержаться за границей на три года и забрать к себе сына с тёщей. Ермаш тут же отправил секретную докладную в ЦК КПСС, где назвал режиссёра, по сути, беглецом.
10 июля 1984 года на пресс-конференции в Милане Тарковский объявил, что в Советский Союз он больше не вернётся.
Не скрою от читателя, что решение это далось ему тяжело. Переводчица Тарковского на «Жертвоприношении» Лейла Александер-Гарретт вспоминала, что он мучительно тосковал по Москве, по друзьям и даже по собственной овчарке.
Однажды, заказав телефонный разговор с Москвой, он протянул ей трубку и велел послушать, а из трубки раздался собачий вой.
Но главная мука была другой. В дневнике, который Тарковский назвал «Мартирологом» (то есть перечнем страданий), 27 февраля 1983 года появилась запись, от которой и сейчас мороз по коже:
«Как грустно разговаривает Тяпа по телефону! Как он скучает... Какое бесчеловечное общество должно быть, если оно разлучает семьи без всякого сожаления, с целью иметь заложников».
Подросток сидел в московской квартире, а чиновники Госкино прекрасно понимали, что держат в руках единственный рычаг давления на знаменитого отца.
А теперь, читатель, перенесёмся на двадцать с лишним лет назад, в середину пятидесятых.
В 1957 году студент ВГИКа Андрей Тарковский женился на однокурснице Ирме Рауш (той, что потом сыграет Дурочку в «Андрее Рублёве»). 30 сентября 1962 года она родила ему первенца. Мальчика назвали Арсением, в честь деда-поэта. А через восемь лет Тарковский ушёл из семьи к Ларисе Кизиловой, ассистентке на «Рублёве», и 7 августа 1970-го Лариса родила ему второго сына, которого назвали Андреем.
Маленький Арсений остался с матерью.
Признаюсь, его интервью читаешь с комком в горле, потому что он крайне неохотно говорит об отце, и каждое слово приходится буквально выуживать.
В классе он оказался единственным безотцовщиной.
«Со своим сиротством я в конце концов смирился», сказал он, глядя куда-то в стену кабинета, журналисту «7 Дней».
Обиды Ирма Рауш сыну передавать не стала, но фамилия тяготила. Когда пришла пора выбирать профессию, Арсений, окончивший 35-ю английскую спецшколу, обошёл ВГИК с литфаком стороной и подался в медицину.
«Мне мешало имя отца», объяснил он коротко.
Отец и старший сын виделись редко, а после эмиграции 1982 года связь оборвалась вовсе. Арсению было двадцать лет, он как раз начинал учёбу в медицинском, а отец в это время записывал в итальянском дневнике тоску по Тяпе и вспоминал, как дух Пастернака предсказал ему на спиритическом сеансе семь фильмов.
Вернёмся к младшему Андрею, которого в январе 1986 года всё-таки выпустили из СССР.
Для этого потребовалось обращение президента Франции Франсуа Миттерана лично к Михаилу Горбачёву. Советские власти к тому моменту уже знали о неизлечимом диагнозе (его поставили 13 декабря 1985 года), и удерживать мальчика дальше стало бы зверством даже по меркам тогдашней бюрократии.
10 января 1986 года Тарковский записал в дневнике, что посол Воронцов сообщил Марине Влади (она помогала оплачивать лечение, выписав чек на 40 тысяч франков из собственного кармана), что Андрюшу выпускают «буквально на днях».
Отец и сын всё-таки увидели друг друга. Добавлю от себя, что фраза из дневника, записанная по этому поводу, звучит так, будто её вырезали ножом по живому: «Неужели надо смертельно заболеть, чтобы быть вместе?»
Тарковского не стало 29 декабря 1986 года в Париже, он не дожил до пятидесяти пяти. Но за несколько месяцев до его ухода произошло ещё кое-что, о чём долго молчали все.
На съёмках «Жертвоприношения» в Швеции у тяжело больного режиссёра случился роман с художницей по костюмам, молодой норвежкой по имени Берит Хеммигхютт.
4 сентября 1986 года, когда Тарковский уже лежал в парижской клинике (и жить ему оставалось меньше четырёх месяцев), в Осло родился мальчик. Его назвали Александром.
Отец так и не увидел его ни разу.
Сестра режиссёра Марина Тарковская потом разыскала мать Александра.
Они встретились в Париже, когда ребёнку исполнился год; малыш поливал из детской леечки цветы на месте упокоения отца. Берит выучила русский, и какое-то время семьи поддерживали связь.
По словам Марины Тарковской (она рассказала об этом в интервью «Собеседнику»), из всех сыновей режиссёра именно младший, Александр, был больше всех похож на отца.
А потом контакт оборвался, потому что мать попросила оставить их в покое.
Ну что ж, читатель, пора ответить на вопрос заголовка.
Арсений Андреевич Тарковский работает сосудистым хирургом-флебологом в Первой Градской больнице в Москве (стаж с 1996 года; успел поработать в греческих клиниках, вернулся). Своего старшего сына он назвал Андреем, и на свете появился второй Андрей Арсеньевич Тарковский, полный тёзка деда-режиссёра. На вопрос журналиста, пойдут ли дети в кино, Арсений покачал головой:
«Не может быть второго режиссера или поэта Тарковского. И быть не должно».
Андрей Андреевич Тарковский живёт во Флоренции, на улице Сан-Николо, 91 (в квартире, которую мэрия города подарила его отцу и в которой тот прожил всего ничего). Он возглавляет Международный институт имени Андрея Тарковского, хранит шестьсот часов аудиозаписей отцовского голоса и в 2019 году снял документальный фильм «Кино как молитва», показанный на Венецианском фестивале.
В посёлке Мясной Рязанской области стоит дом, где семья жила до эмиграции. Андрей-младший мечтает превратить его в музей. Дом сохранился в точности таким, каким был при отце, и сын иногда приезжает туда жить.
Александр Тарковский-Хеммигхютт, по последним сведениям, живёт в Дании. У него растёт сын Вильгельм. О кино Александр не говорит, интервью не даёт, и фамилию Тарковский в его окружении мало кто связывает с русским режиссёром.
Вот такая вышла история.
Хирург из Первой Градской назвал внука Андреем в честь деда, которого почти не помнит, а хранитель архива во Флоренции посвятил жизнь памяти отца, с которым его разлучали четыре года.
И где-то в Дании растёт внук Тарковского по имени Вильгельм, чей отец Александр видел могилу режиссёра раньше, чем научился ходить.