Старое Введенское кладбище, с его готическими надгробиями и потемневшими от времени ангелами, всегда казалось Ершову самым мистическим местом Москвы. Сегодня же оно дышало откровенным холодом, несмотря на ясный весенний день.
Павел Андреевич стоял чуть поодаль от могилы, подняв воротник легкого пальто. Прощание с Ильей Воронцовым вышло тягостным. Официальная версия — обширный инфаркт — висела в воздухе нелепой фальшивкой. Ершов смотрел на Лену, свою первую любовь (она выбрала Илью, с грустью вспомнилось старому оперу), а ныне официальную, хоть и жившую отдельно на Ордынке, вдову. Под темными очками угадывались покрасневшие глаза, она нервно теребила край шелкового шарфа. Вчера, когда она в панике позвонила ему на Ивановскую горку, Ершов понял одно: полиция заявилась к ней на Ордынку с вестью о смерти мужа не просто так. Было в этом деле двойное дно.
- Сам, Ершов до неё не доехал. Лена перезвонила, и попросила не приезжать. Полиция по видимому уехала, и она уже успокоилась! Помощь не требовалась!
Среди немногочисленных скорбящих царило странное напряжение. Пару крепких мужчин в дорогих костюмах Ершов мысленно сфотографировал и уже прикидывал, по каким базам будет их пробивать, вернувшись домой.
Когда комья сырой земли глухо застучали по крышке гроба, к Павлу Андреевичу неслышно подошла Полина — дочь Ильи и Лены.
— Дядь Паш, — ее голос дрогнул, но взгляд карих глаз, так похожих на отцовские, остался твердым. — Мама на таблетках, с ней бесполезно говорить. А полиция… они просто закрыли квартиру. Поехали со мной. Пожалуйста.
Такси высадило их у монументальной «сталинки» на Фрунзенской набережной. Ершов поморщился, когда мимо с противным жужжанием пронесся подросток на прокатном самокате, едва не задев его локоть. Москва менялась слишком быстро, обрастая суетой, которую Павел Андреевич терпеть не мог, предпочитая тишину старой дачи в Кратово.
Квартира Воронцова встретила их гулким эхом и запахом дорогого парфюма, смешанного с пылью. Здесь, на Фрунзенской, Илья жил последние три года, после того как их брак с Леной дал окончательную трещину, превратившись в формальность.
— Он не был сердечником, дядь Паш, — Полина бросила ключи на тумбочку из карельской березы. — Последний месяц отец словно с ума сошел. У него начались панические атаки. Он установил новую сигнализацию, вздрагивал от каждого звонка в дверь. Постоянно говорил, что тени прошлого оказались длиннее, чем он думал.
— Тени? — Ершов нахмурился, чувствуя, как внутри просыпается давно дремавший оперативник убойного отдела МУРа. — Куда он тебя не пускал?
— В кабинет.
Они прошли по длинному коридору. Массивные дубовые двери кабинета были не заперты. Ершов шагнул внутрь и замер на пороге. Для обывателя комната выглядела идеально убранной: кожаный диван, стеллажи с книгами, массивный стол зеленого сукна.
Но глаз, годами натренированный на осмотр мест происшествий, видел иное.
Ершов медленно прошел вдоль стеллажей. Книги на третьей полке были сдвинуты — буквально на миллиметр, но пылевой след нарушился. Ворс персидского ковра у стола лежал против обычного направления, словно ковер аккуратно скатывали, а затем вернули на место. Ящики стола задвинуты до упора, но на медных ручках не было отпечатков — их тщательно протерли.
— Здесь был «шмон», Полина, — негромко констатировал Ершов, надевая тонкие перчатки, которые по привычке всегда носил в кармане пальто. — Причем работал профессионал высшего класса. Не воры. Искали не деньги. Искали что-то компактное. Полиция так не осматривает, уж поверь мне.
Полина побледнела и подошла к рабочему столу отца.
— Дядь Паш… — она указала на правый угол стола, рядом с бронзовой лампой. — Здесь стояла фоторамка. Дешевая, деревянная. Отец достал ее из каких-то старых коробок пару недель назад, как раз когда начались эти его приступы паники.
— И теперь ее нет, — закончил мысль Ершов. — Что было на снимке?
— Старая черно-белая фотография. Студенческая. Там был отец, вы… и еще двое парней на фоне каких-то руин. Внизу, на паспарту, чернилами было написано: «Замоскворечье, лето 1988».
Павел Андреевич почувствовал, как по спине пробежал холодок, словно сквозняк с кладбища дотянулся до него здесь, в теплой квартире. Лето 1988 года. Снос старого купеческого особняка в Замоскворечье, стройотряд, спуск в подвалы И тайна, которую они тогда поклялись забыть.
Значит его имел в виду Илья, когда говорил, про особняк в Замоскворечье. Что-то про то, что нашел документы по фундаменту и опись изъятого. Нити ведут к пропавшим картинам авангардистов. В пятницу, хотел встретиться! Не судьба!
— Значит, инфаркт… — процедил Ершов, глядя на пустое место на столе. — Что ж, Илюша, придется мне тряхнуть стариной.
Продолжение следует:
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, может подпиской! Впереди, на канале, много интересного! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!